— Правда… Мы все стали зверями, Лада…
— А я не поверила, что и ты… Ты мне изменял? Там, на фронте?
— Да. Все мы там… Жизнь там, Лада, звериная…
Лада опять села. Сделалась грустной и вялой.
— Ну… и я такая же… и для вас обоих только как «пьяная баба»…
— Нет, Лада… Это другое.
Несколько минут тому назад казалось, что выход найден, и душа Владимира просветлела от озаренного тихим нездешним светом лица Лады, а теперь точно снова свет погас, и в душе — сумерки. Разве это неверно, что есть две «правды», Божеская и человеческая?[427] Промелькнула в душах правда Божеская и потухла от «правды человеческой». Потому что теперь в этой правде жил «Зверь из бездны». И он выглянул… и испугал обоих… «Володечка», стоявший после своей «смерти» в ладиной душе, как святая икона, на которую она молилась в минуты скорбей и тоски, «ее чистый, добрый и непорочный Володечка», перед которым она так грешна, — давно уже, еще раньше ее самой, опоганил любовь вместе с Борисом на «пьяной бабе». Такой же, как все, как Борис…
Лада долго смотрела неподвижным взором в пространство и потом вздохнула:
— Ты что?
— Так. Не знаю… Скучно. И страшно…