— Я одна пойду…
— Неволить не могу.
Ермишка приподнял картуз и медленно пошел прочь. Вероника смотрела ему вслед и уже раскаивалась: в удалявшейся фигуре этого человека, в его походке, в опущенной голове почудилась ей напрасная обида. За что? Наивное и влюбленное дитя природы. Сколько бескорыстных услуг оказал ей этот странный и смешной, и страшный человек. То грубый и дерзкий, то влюбленный и преданный раб.
— Ермил!
Обернулся, потом рысцой побежал обратно. Остановился под окном.
— Хорошо. Я пойду… с ребенком.
— Я всегда готов!.. Я вам сколько раз доказывал… Обидно, княгиня!
— Ну не сердитесь на меня!
— А вы полноте! Да если бы вы меня по морде ударили, и то стерпел бы.
Еще раз Ермишка рассказал, когда и где встретятся, наказал не запаздывать и ушел радостной торопливой походкой, сверкая коваными каблуками американских башмаков. Ермишка гордился этими случайно доставшимися ему при разграблении складов башмаками: «Когда ночью в городе по мостовой идешь — под ногами искры сверкают!»