— Низовской.
Я вошел в юрту.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Здравствуй, здравствуй, друг, — услышал я знакомый голос старого Самюка. Он проворно подставил мне низенькую скамейку, сам сел на такую же напротив меня, достал кисет и вынул из него трубку.
— У нанчы[5], — проговорил он, — наверно, новый табак.
Я подал ему свой кисет.
Юрта была без потолка, стены блестели от сажи. В углу висела покрытая паутиной икона, неподалеку на стене два старых шабура. Посредине юрты стоял новенький столик.
Толстые плахи, прикрепленные к стенкам, служили скамейками. За шалом[6] лежали старые кошмы, старая одежда и посуда; У самого шаала сидела женщина лет сорока. Голова ее была не причесана, лицо не умыто, но ее черные глаза были привлекательны. Видимо, это была жена Самюка. Она починяла старый шабур[7], ее пальцы проворно работали иглой.
Освещалась юрта костром. В золе пеклась картошка. Пятнадцатилетняя девушка взяла туесок и пошла за водой.
После недолгого молчания Самюк, набив трубку, спросил меня.