Старый конюх провожал его с сыном Андрюхой за ворота усадьбы. Он в страхе. Барина-то прогнали, он убежал от них на станцию по морозу в.одном пиджаке. У мельника они отобрали назад пару купленных им в усадьбе лошадей. Как бы не попало потом за это: мельник-то грозит все время.
Андрюха смеется над отцом, но и ему невесело -- усадьбу-то захватили, а дальше как?.. Отчаянное это дело без поддержки. А вдруг власть переменится, тогда хоть помирай.
-- Переезжай к нам, чего тебе там киснуть в Ежевице? Катись прямо в барский дом, за зеленый стол, на мягкие стулья. Раздуем дело на артельное так, что любо-дорого. Веселее бы было, право,-- уговаривает Андрюха Виктора.
-- Я узнаю в городе -- можно ли. Ежели можно, перееду немедля. Жить-то мне в деревне нечем,-- понижая голос, мягко ответил Виктор.
Прощаясь, он крепко жал им руки и благодарил. Черные глаза Андрюхи глядели грустно, усы у конюха обвисли вниз, и он дрожал от холода в короткой заплатанной одеженке.
На другой день утром, в понедельник Виктор уехал в город.
XXII
Двухэтажные деревянные домики, решетка улиц. Северный губернский город, низко осевший, занесенный снегом, серенький, неуютный. В центре перед белой гимназией площадь, на площади толпа, посреди толпы высокий деревянный помост на столбиках -- трибуна, на трибуне говорящий человек. Митинг.
Над толпою и трибуной, на балкончиках домов красными плакатами полощет ветер, разносит звонкий голос. Голос бьется в улицы, рвется над толпой, врывается с ветром в уши. Нищета, разруха, Устали воевать. Нужен мир, отдых нужен народу. Оратор гнется гибким телом, у него голос раненой птицы. Говорит он о Брест-Литовске. Кругом завороженные лица, кипящие сердца, глаза горят радостью и болью.
Перед оратором площадь, залитая толпой: шапки, платки, потертые пальто, шинели. Он видит -- ломает толпу широкое плечо в кафтане, рыжий мужик, громадина в ушастой шапке. Он кивает головой и плывет к трибуне ближе, ближе. Остановился, послушал, поднял ладонь, похожую на грабли, крикнул: