-- Расскажи, как жить мужику при советской власти, насчет земли расскажи!
И сухонький, маленький человечек на трибуне закричал тонким голосом подбитой птицы. Напрягая голос на всю площадь, он говорил так, как нужно Виктору.
Виктор слушал и повторял про себя слова, чтобы не забыть. Сердце его забилось, грудь расширилась под кафтаном, натянула крючки. Маленький колдун, чародей с надорванным голосом, указывал такую широкую дорогу, что у Виктора захватило дух. Ему замерещились богатые урожайные поля, новые избы, другая нездешняя деревня, машины, артели, дружба с заводами, общественная торговля, о чем он никогда не думал, чего никогда не знал, ни от кого не слыхал, и все это так просто, так ярко, хоть руками щупай. Маленький человечек, кашлял, хватался руками за худую грудь в черной бекешке и говорил с упоением, с восторгом, он сам увлекся такой картиной. Голос его окреп, слова его стали убедительными, сильными, кипели чувством, полыхали огнем, захватывали. А когда он заговорил о трудностях, в голосе его появились суровые, мрачные нотки, лицо его стало маленьким и жестким, желтый лоб сморщился, тонкие темные брови сжались к переносью углами вниз и голубые неяркие глаза казались стеклянными. Но вот они вспыхнули снова, запылали верою в победу, позвали на борьбу, и толпа затрепетала. Это была вдохновенная речь. Она текла, как песня, из самого сердца, освещала широкий путь к высокой цели. Много надо работников, чтобы расчистить путь. Темна, тяжела на подъем деревня и неуклюжа, надо много силы, чтобы ее перетряхнуть, поставить на ноги, научить ходить. А ходить она будет, она уже просыпается, проснулась, встала, идет,-- говорит оратор. Сердце у Виктора дрогнуло.
-- Так вот она какая советская власть?!-- воскликнул он в радостном изумлении. Знакомое чувство подъема захватило его с неожиданной силой и бросило вперед. Ноги его, привыкшие ходить по жердочкам лесов на постройках, легко взлетели по лесенке вверх. Не стыдясь своих заплат, кафтана, дырявых валенок, позабыв, что перед ним городская публика, незнакомый ему, но родной люд, он сорвал с головы шапку, бросил ее к ногам на желтые доски и закричал:
-- Все за эту власть!-- и вытянул крепкие кулаки, словно держал в руках туго натянутые вожжи,-- мы ее взяли -- пусть попробуют у нас отнять!-- прорычал он с глухой угрозой.
Площадь одобрительно загудела. Высокий плечистый мужик, рыжий, голубоглазый, в рваной дерюге, пропахший насквозь хлебом, навозом и потом, представлял собою железную волю деревни, ее союз с революцией, с новой властью, и стало ясно, что эта власть победит.
Ветер усилился, засвистел по крышам, сдунул снег с берез на бульвары, спустился вниз и загудел по улицам, рванулся и завертел площадь. Неистово забились флаги, шапки сдвинулись воинственно набекрень. Столбы белой пыли закрутились над площадью и понеслись, припадая к сугробам, волоча за собой змеистые хвосты. С дикой протяжной песней налетела одурелая метель, заглушила слова, смяла речь, кинулась с яростью на митинг и начала трепать, рвать, заметать снегом, крыть белым пулеметным огнем. Это было настоящее восстание, бунт. Люди спешили разойтись; ветер безумствовал, гнал людей в спину, обвивал вокруг ног шинели, юбки и свистел в улицах, как разбойник.
Виктор натянул на руки рукавицы и хлопнул себя по кафтану, отряхивая снег.
-- Ну и погодка,-- сказал сухонький, кашлянул в перчатку и стал спускаться по лестнице вниз. Виктор и тоненький зябкий человечек вступили в разговор.
-- Погода здоровая, я думаю в деревне много снесет крыш... Особенно ежели они соломенные,-- сказал Виктор.