Дня через два опять запели желудки, и Виктор покатил со двора новые колеса. Тяжело было ему отдавать новые колеса за пуд муки соседу Антону. Но ведь никто не давал за них больше. Виктор всю жизнь берег свои вещи, готовил их для сыновей, мечтал о большом хозяйстве, и вот внезапно все рушилось, и вещи его покатились по деревням sa фунтики и узелки. Мужики прижимали немилосердно; просто совести нет, какие они жадные, особенно Антон. Пуд муки за колеса! Дубовые, целый скат, четыре штуки, шины железные с палец толщиной, не изъездить этих колес в сто лет. В десять рублей встали они Виктору, а покатились за пуд муки!...
Виктор спускался под гору и чем дальше, тем стремительнее.
Съели полушубок, променяли на муку холст. Когда осталась у Виктора одна пышная борода и ничего больше, он бросил Марье на колени порванный кафтан и сказал: "почини". Марья починила, и он снова отправился по деревням. Но работы все-таки не было.
Из волости тоже нет бумажки. Но может пособие пришло сегодня? А ну, что скажет ему мельник?
-- Нет, пособия еще не прислали,-- ответил мельник, не поднимая на Виктора глаз. Он занят делами, перелистывает бумаги, ему некогда глядеть по сторонам.
-- Работы у меня ты еще можешь получить... Маслобойку я сделал, теперь нужно ставить толчею. Я бы взял другого кого, но я знаю, что у тебя нет хлеба... Ты у меня когда-то работал,-- говорит он.
-- Десять фунтов! упрямо сказал Виктор.
-- Пять фунтов, и то только для тебя,-- ответил мельник.
-- Пять ржаной и пять колоба,-- стал сдавать Виктор.
-- Пять овсяной и никакого колоба; колоб мне для скотины нужен,-- спокойно ответил мельник. Ему надо сломить упорство Виктора и заставить его работать на любых условиях. Виктор не согласился, и пошел, пробираясь к выходу, сквозь бабьи сарафаны и полушубки. Кругом него жужжали голоса. Бабьи сарафаны заполнили все правление.