Он весь дрожал от ненависти к мельнику и Платохе. Топор его гремел по крыше, по листам железа и плотоядно сверкал на солнце. Огромные, взбухшие, красные от холода руки резали воздух, как громадные красные голуби крыльями. Железо прилипало к рукам и скрежетало, когда он сгибал его, делая дождевой желоб. Казалось, это скрежещет Виктор на Платоху, который снова ушел к девушкам в амбар. Виктор не хотел туда идти. Завтра он возьмет с собой жену -- только и всего.
Вечером он ушел с дочками домой и ворчал на них дорогой.
-- Распустились вы, девки! Разве можно такую волю этим охальникам. Хороши, нечего сказать! Когда над отцом смеются, вы ржете заодно со всеми, как лошади. Какое кому дело до моей бороды. Я стараюсь, чтобы вы у меня были сыты и обуты. Они там швыряются мукой и не знают, куда ее девать, а нам жрать нечего... Поневоле запляшешь и пустишься на всякие штуки... Ведь меня не убыло от этого.
Девушки слушали его одним ухом. Мельники пригласили их на спектакль, они не знают, что там будет, но наверное весело! Ребята им подарили по бумажке, билеты какие-то. А другие за билеты мукой платить будут. Хоть отец и ругает их, все же ребята они неплохие. По платью даже подарили.
-- Они вам далеко не ровня! Забыли, Платоха к Лукерье ходит,-- продолжает ворчать Виктор. Рукой он по привычке тянется к бороде и рука его остается висеть в воздухе. Слова у него какие-то виноватые, ворчит он добродушно, кряхтит от неловкости -- каково ему говорить с дочками о таких вещах? Да к тому же он сердит на себя; промахнулся, продав бороду.
За ужином девок не было, они куда-то пропали Виктор заволновался.
-- Куда ушли девки? -- спросил он.
-- Ушли на представление какое-то, в школу... Толковали, да я не могла понять,-- простодушно ответила Марья.
Виктор привскочил на лавке и закричал:
-- Как ты смела их отпустить?