-- Любый мой, милый! -- шептала как в забытьи боярыня.
-- Ох, Марфушенька, кажись, и нам Бог даёт счастье, -- говорил Солнцев, -- чай, в монастыре тяжко жилось?
-- Ничего, любый, житье было мне там хорошее, только уж больно тоска да кручина грызли меня; жизнь бы отдала, чтобы повидать только тебя. Смиловался Господь, увидала тебя родимого, сокола моего ясного, солнышко моё красное, теперь не пущу я тебя, нагляжусь всласть, расцелую друга милого, сердечного! -- говорила боярыня, не помня себя.
Солнцев при её словах затуманился. Не выпускал бы он ни на одно мгновение из рук свою разлапушку, да что же поделать-то, завтра в поход нужно отправляться.
-- Что зажурился, что затуманился? -- спрашивала заботливо боярыня, заглядывая любовно в глаза Солнцеву.
-- О том думаю, Марфуша, -- заговорил Солнцев, -- как только мы с тобой задумаем да заговорим о том, чтоб жить нам не разлучаючись, так разлука тут как тут и есть.
-- Разлука? Какая разлука? Зачем? -- с испугом говорила боярыня.
-- Что поделаешь? В поход нужно идти. Завтра выходить будем из Новгорода.
-- Завтра? -- замирая, спросила Марфуша. -- А если... если...
-- Что если?