-- Молись Богу, боярыня, Он твою тоску утешит, смирит твоё сердце!
-- И так молюсь, вот и теперь, когда молилась, на душе словно бы и полегчало, а теперь вот опять, опять! -- чуть не рыдая, говорила она.
-- Молода ты, боярыня, кровь твоя кипучая ещё не улеглась, одиночной-то и скучно, замуж бы тебе нужно идти!
Вспыхнула боярыня вся, задрожала и, смущённая, торопливо вышла из церкви.
Сама не своя воротилась домой Марфа. Как-то стыдно было ей, нехорошо.
-- Господи, нигде-то мне покоя нет, нигде! -- в отчаянии шептала она, тоскливо озираясь по сторонам. -- Уйти бы куда из этого постылого, проклятого дома!
А на дворе вечереет, всё гуще надвигается на небо ночь, и тоска на сердце боярыни растёт всё больше и больше. Темно в её покоях, не велит она зажигать света, словно боится его; темнота полюбилась ей.
Боярыня, усталая, измученная, разделась и легла в постель. Тяжёлый, беспокойный сон овладел ею. И видится ей ратная ставка, кругом лес, ночь, она в одной из палаток, здесь же и Михайло, и сама понять не может, как очутилась здесь. Михайло спит, а ей сон и на ум не идёт. Вдруг послышались крики, звон оружия, а Михайло спит и ничего не слышит. Хочется ей разбудить его, но не может она пошевелить ни рукой, ни ногой, крикнуть хочет, но не хватает голоса, грудь сдавило, дышать трудно. А шум всё ближе и ближе, вот уж он совсем рядом. Михайло проснулся, с удивлением прислушивается, потом вскакивает на ноги и хватается за секиру. Но поздно! Полы палатки распахиваются, показывается какое-то зверское лицо, впереди всех Всеволожский, страшный, с искажённым злобою лицом. С рёвом бросается он на Михайлу, тот хочет поднять секиру, но Всеволожский не дремлет, его секира свистнула в воздухе, из головы Михайлы брызнула кровь, он слабо охнул и повалился наземь.
Дико захохотал Всеволожский и затем бросился к боярыне. Она в ужасе вскрикнула и проснулась.
-- Господи помилуй! -- не опамятовшись от ужаса, шептала она. -- Господи помилуй, неужто и вправду, не вещий ли это сон? Сохрани Пречистая и помилуй!