И вспоминается ей монастырь, тихая, мирная жизнь, избавленная от всяких житейских тревог и волнений.
-- Никому я теперь не нужна, никому на свете, отпущу кабальных холопов, награжу их, пусть будут вольные, пусть живут, как сами хотят, а я в монастырь пойду, буду замаливать свой грех, может быть, Бог и наказывает меня за него! -- решила она.
И после этого решения стало ей так легко, словно камень тяжёлый спал с её сердца. Но и в ней самой почти мгновенно произошла перемена. Как бы закаменела она, словно всё умерло в ней.
-- Завтра же соберусь и пойду просить мать игуменью, чтобы она приняла меня к себе, успокоюсь там, молиться буду, авось Бог простит меня!
Между тем время шло и шло, вечерело уже. В покой вошла холопка.
-- Боярин какой-то пришёл, тебя, боярыня, спрашивает.
-- Какой такой боярин? -- спросила, бледнея, Марфа.
-- Не знаю, говорит, молви боярыне, словцо нужно ей сказать.
Вышла она и при виде боярина еле устояла на ногах. Перед ней стоял Симский.
-- Зачем ты, зачем? -- хватаясь за грудь, спрашивала Марфа.