Постояв над Солнцевым, Симский нагнулся и дотронулся до лица, оно было тёплое.
-- Батюшки, да, никак, он жив! -- вскричал обрадованный боярин.
Приложив руку к груди, он почувствовал, что сердце у Солнцева бьётся.
-- Жив, голубчик, жив! Авось отхожу я тебя, друг сердечный, -- говорил он радостно, разрывая рубаху и делая из неё перевязку.
Притащив в свой шалаш, боярин начал усиленно отхаживать дружинника. Радости его не было конца, когда Солнцев очнулся.
Три дня пролежал Солнцев в палатке Симского. Рана сильно беспокоила его, а завтра дружина должна была тронуться в обратный путь. Облюбовав одну из повозок, Симский приказал устроить над ней полотняный навес и навалить её сеном. После этого он распорядился перенести Солнцева в его дорожное помещение.
Рано на заре тронулась в путь дружина, гул пошёл по лесу от тысяч ног, от лошадиных копыт; разрывающим сердце криком и стоном скрипели колеса обоза.
Тяжко было Солнцеву. Тяжко ему было и тогда, когда он спокойно лежал в палатке боярина, но невыносимо стало теперь, когда на каждом шагу его подбрасывало вверх; он стонал, крепко сжав от боли зубы. Несколько часов он переносил невыразимые муки.
Наконец обоз остановился; измученный Солнцев чуть не терял сознание; от страданий он окончательно обессилел. Глаза его были закрыты, он едва дышал, лицо было бледно как полотно. Сквозь перевязку сочилась и запекалась кровь.
Подошедший Симский не без страха глядел на больного, на его сильно изменившееся в несколько часов лицо.