Симский несколько раз подъезжал к нему и с каждым разом всё более и более приходил в отчаяние.
-- Господи, скорей бы добраться, скорей бы, а то, пожалуй, и помрёт дорогой! -- шептал он.
Наконец лес начал редеть, открылось поле, и при заходящих лучах солнца загорелся церковный крест. Обрадовался боярин; сняв шапку, он набожно перекрестился и тотчас же бросился к Солнцеву, чтобы утешить его. Отбросив холст, он окаменел. Солнцев, вытянувшись во весь рост, протянув вдоль тела руки и закинув назад голову, лежал неподвижно, спокойно. Повязка с плеча была сорвана, и из раскрытой раны едва сочилась кровь.
-- Никак, кончился! -- с ужасом проговорил боярин, припадая к больному.
У того из груди вырвалась слабая хрипота.
-- Кончается! -- чуть не со слезами молвил боярин, невольно снимая шапку.
А село всё ближе и ближе; въехали в околицу, обоз остановился, но Симский не отходил от телеги, он не отрывал глаз от дружинника, словно опасаясь пропустить последний его вздох.
-- Ну, что Михайло? -- вдруг послышался возле телеги мягкий, приятный голос.
Симский оглянулся и увидел князя.
-- Кончается, княже, -- дрожащим голосом проговорил Симский, и слеза повисла у него на реснице.