-- Одевайся, Марфушенька, -- чуть не со слезами говорила старуха, -- одевайся, родимая; надень что ни на есть лучший сарафан свой.
Обомлела Марфуша, испугалась.
-- Зачем, матушка? -- спрашивает с тревогой.
-- Отец приказал; нынче твоё благословение, -- отвечала старуха, глядя жалостно на дочь.
-- Какое благословение? -- вся помертвев, спрашивала Марфуша.
-- Отец по рукам ударил с боярином Всеволожским, за него выдаёт тебя, -- говорила мать, а у самой слёзы так и виснут на ресницах.
-- Матушка родимая, вступись, голубушка! -- с рыданием взмолилась Марфуша, падая в ноги матери. -- Вступись, не губи ты свою дочку родимую!
-- Марфушенька, голубушка, что же я с отцом-то поделаю? Пойми сама, что мы с тобою перед ним? Он нас словно соломину какую сломит; что же с ним поделаешь, покориться нужно; одевайся-ка, сам прислал, уж гости собираются.
Обомлела боярышня, сердце перестало, кажись, биться у неё, кровинки не осталось в лице, словно закаменела она; поплакать бы, слёзы из глаз нейдут, словно повысохли все. Но вдруг, словно решилась она на что-то, поднялась со пола и молча, торопливо начала одеваться.
Хороша была Марфуша, одетая в серебряный парчовый сарафан. Её бледность, чёрные, блестящие глаза придавали особенную прелесть. С удовольствием взглянул на неё отец, когда она вышла к гостям, просиял жених, увидав красавицу невесту; ахнули гости. Точно мраморная статуя стояла Марфуша рядом с ненавистным женихом во время обряда благословения.