Князь задумался.
-- Погоди, Михайло, подумаю.
-- Опять и то, княже, когда они пошли против тебя бунтом, ты вправе был усмирить их, а наказывать не вправе, скажут, вольности их нарушаешь. Соберут вече да тихонько, без всякого бунта, и поклонятся тебе!
Лицо князя затуманилось при последних словах.
-- Не из-за княжения, Михайло, я бьюсь. Нет, люб и дорог мне самый Новгород; жаль мне его гибели да разрушения; сам знаешь татар, чай, понимаешь, что они сделают, если отказать им в дани? Ведь они пустыню сделают изо всей области, камня на камне не оставят в городе, вот о чём болит моё сердце. А они и понимать этого не хотят, толкуют одно: вольность да вольность. Заплатят дань, вольность эта при них же останется, не будут они знать и видеть у себя татар, не то что в остальной Руси, где засели поганые. А не заплатят, куда и вольность их денется, поделаются просто холопами татарскими, не ведают они этого, не понимают, да и понять не хотят. А нетто мне любо было глядеть на нынешнюю свалку, нетто любо кровь лить! Один Бог знает, как тяжко на сердце! -- проговорил князь со слезами.
Солнцев угрюмо молчал, уставившись в пол, не мог он не согласиться с князем.
-- Опять и то, -- продолжал тихо князь, -- нетто хорошо они сделали, убивши старика посадника? За что они пролили его кровь? Что ж, и это простить им?
-- Князь, да кого же обвинить в этом убийстве, небось голытьба это сделала!
Князь молчал, по-видимому не зная, на что решиться. Молча прошёлся он по палате.
-- Ну, ин быть по-твоему! -- проговорил князь, останавливаясь перед Солнцевым. -- Пусть будет так, пойди отпусти их всех.