Она ясно различала теперь лодку с сидящим! в ней человеком, одетым в блестящие доспехи; усердно гребёт он веслом, потом вдруг круто повернул лодку к саду Всеволожского и скрылся в густых, нависших над водою ветвях ивы. Боярыня замерла на месте; ей хотелось броситься в ту сторону, где остановилась лодка, и в то же время, казалось, силы оставили её, она застыла, окаменела. Послышались тяжёлые шаги; боярыня, преодолев себя, бросилась вперёд.
-- Марфуша? -- тихо, чуть слышно послышался голос приехавшего.
-- Михайло! Светик мой, желанный мой? -- дрожащим голосом говорила боярыня, бросаясь к нему на шею и обвивая её своими белыми, полными руками.
-- Вышла? Не видали? -- спрашивал Михайло.
-- Где им, у окаянных пир горой идёт, радуются, что князь ушёл.
-- Ладно, пусть тешатся, долго ль потеха эта будет длиться-то. Жив не останусь, пока не разделаюсь со своим злодеем, -- говорил Михайло.
-- Ох, как подумаю я, подумаю обо всём, так сердце и замрёт, не бьётся, дышать нечем.
-- Что так, голубка моя, чего боишься?
-- И сама не знаю, только доброго что-то не ждётся; кажись, и родилась я только на одно горе.
-- Полно, будто уж и радости не было никогда?