-- Оно самое и есть, -- проворчал боярин, -- нужно хлеба бросить, а то, пожалуй, с голода поколеет; пускай сначала маленько помучится, а там и уморить можно, -- решил он, направляясь в хоромы.
-- Ну, теперь и отдохнуть можно, с одной управился; теперь до доброго молодца нужно добраться, с ним счёты свести, а там уж и до князя с его другами доберёмся! -- заключил он.
Около обеда явились бледные, измученные холопы. Мрачны были их лица, недовольство собой выражалось на них. Вошли они в покой и остановились у дверей, опустив глаза в землю. Исподлобья поглядел на них боярин: как ни был он озлоблен, но в душе всё-таки был не совсем спокоен; неприятно было ему видеть участников своего преступления; многое он бы отдал, чтобы никогда не встречаться с ними, чтобы навеки сделать их немыми.
-- Покончили? -- спросил он их отрывисто, глядя в сторону.
-- Кончили, боярин!
-- Ну, ладно, подождите, я сейчас приду! -- проговорил Всеволожский, поднимаясь с места и выходя в другой покой.
Тишина наступила по уходе боярина. Кабальные стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно боясь взглянуть друг на друга; на душе у них было нехорошо.
Один из них тяжело вздохнул.
-- Чего, Пётр, стонешь? -- чуть не с сердцем спросил его товарищ.
-- Тяжкий грех сотворили мы, не простит нас, окаянных, Бог! -- тихо промолвил Пётр.