-- Тебе лучше знать, а нам своя шкура дороже боярской земли, да и душе грех, почитай, немало придётся отмаливать.
Проводив холопов, Всеволожский задумался. Если бы он совершил это дело один! А теперь налицо три живых свидетеля, явная улика, от которой не отделаешься!
-- Опростоволосился! -- со злобой проворчал боярин. -- Опростоволосился как дурак! И как не догадался?! С ними бы там же нужно было покончить, а теперь, поди, пойдут разговоры; все холопы диву дадутся моей щедрости и милости; пойдут расспросы, какой-нибудь и проболтнется! Экая дурь напала на меня! -- чуть не крикнул он, стукнув кулаком об стол. -- Что же теперь делать-то, что делать? -- растерянно повторял он. -- Ума не приложишь. Нешто удавить её, змею подколодную, да с камнем на шее в Волхов спустить, пускай пропадает там! Один только ничего не поделаешь! С теми порешить? Сам не смогу, а поручить кому другому, тоже не сподручно! А впрочем, что ж, ведь я в их животе и смерти волен. Кто они? Закабалённые, беглые! Кому ж я ответ за них давать буду? Порешить их, и конец. Только ушли ли со двора? Справиться самому негоже, пусть тиун придёт -- да скажет, что пропали они, так-то будет ладнее! -- успокоился Всеволожский.
-- А с этой? Ну, эта не уйдёт, крепки запоры, крепок и камень; лбом двери да стены не проломить, пускай там издыхает. Одначе поглядеть надо, как-то они работу свою сделали, -- проговорил он, вставая с места и направляясь к выходу.
Взяв восковую свечу, он начал спускаться по лестнице; сойдя в коридор подвала, он начал осматривать стены. Замурованная дверь была так искусно заложена, что её нельзя было различить.
-- Постарались молодцы, -- с усмешкой произнёс Всеволожский, но вдруг вздрогнул и побледнел.
Из-за двери до него донёсся задавленный, заглушённый крик отчаяния.
-- Кричит, проклятая! -- прошептал Всеволожский. -- Кричит; так-то и услышит её кто-нибудь. Сюда-то я никого не пущу, а в саду, пожалуй, слышно, а я сдуру ещё и стекло расшиб. Что за дурь на меня напала ноне! -- говорил он в отчаянии, бросаясь опрометью на лестницу. Свеча от быстрого движения погасла; боярин спотыкался; сзади него раздавались крики; оторопь напала на Всеволожского; с трудом добрался он до верха лестницы и только тогда вздохнул спокойнее, когда очутился в покоях.
-- Нужно в сад, в сад, не слыхать ли оттуда? -- шептал он, бросая погасшую свечу на пол и бросаясь в сад.
-- Жива я, жива, жива! -- явственно доносился из подвала охрипший голос обезумевшей от ужаса боярыни.