-- Где же владыке прятать её? Да он от одного зазора не сделает это.
-- Какой же такой зазор? Он на то и владыка, чтобы заступаться за тех, кого обижают, а он зазор! Мало ль у него монастырей женских, пускай пошлёт в какой-нибудь на время, а там дальше придумает, что сделать. Никто и знать не будет, где она, раз, а дугой-то, что ежели и узнают, так из-за монастырской стены не больно скоро твою боярыню выхватят.
-- Ну, коли так, так и будет, -- не без сомнения проговорил Солнцев.
-- Иди же, веди боярыню, да прямо ко владыке и махнём.
-- Как, сейчас же ночью? Да владыка теперь небось почивает.
-- А когда же к нему идти? Среди белого дня, что ль, чтоб весь честной народ видел, как мы к нему боярыню поведём? Да где же она ночь-то будет? Не у тебя ль?
-- А у владыки где она будет?
-- Небось, не оставит у себя, а ночью-то мы её и сплавим, никто знать и ведать не будет.
Солнцев, ничего не отвечая, отправился к боярыне; та сидела уже одевшись; но четырёхдневное заключение, голод и холод, страх и ужас одиночества в тёмной могиле сделали своё дело. Минутное возбуждение миновало, полнейшее бессилие овладело боярыней, она была бледна как мел, глаза полузакрыты, руки как плети бессильно висели вдоль стана, она, казалось, дремала.
-- Марфуша, люба! -- окликнул её тихо Солнцев.