Безликій идеалъ Юльиной мечты, принцъ ея сказки -- типъ; Путникъ -- личность, хотя бы и почти сведенная на пѣть. Но онъ по отношенію къ Принцу -- не частность, а индивидуализованное противоположеніе. Это обстоятельство наводитъ на широкія сопоставленія. Быть можетъ, здѣсь идетъ рѣчь о той же духовной сущности, которая заставила нашихъ далекихъ предшественниковъ отказаться отъ мессіанисма хиліастическаго для мессіанизма христіанскаго. Вѣдь принцъ -- тотъ же хиліасмъ.
Юлія отдается Путнику въ полномъ сознаніи его дѣйствительной мѣрки. Страстное -- въ общемъ и холодномъ значеніе этого слова -- движеніе Юліи представляется генетически независимымъ отъ Путника. Это яркій примѣръ какой-то замкнутой, изъ самой себя, автономно и органично, развивающейся страсти. И основаніемъ ея, причиною паденія служитъ не что иное, какъ высокомѣріе осознанной дѣвственности. Юлія отдается прохожему именно потому, что она чувствуетъ себя такой безпорочно чистой. Когда я читалъ "Путника", передо мной во всемъ своемъ ужасѣ всталъ вопросъ, который я выше назвалъ "черной тріадой дѣвства". Головокружительный вопросъ... Но я люблю головокруженіе, эту размѣнную форму экстаза для будней нашей мысли... А въ концѣ концовъ, "Путникъ", быть можетъ, второстепенное произведеніе Брюсова. Не знаю. Я не умѣю отмѣривать на унцій и доли унцій, сколько далъ большой поэтъ отъ даровъ своихъ въ томъ или другомъ твореніи, и говорить: сегодня порція мала. Мнѣ любо хотя бы и въ меньшемъ произведеніи отыскивать то, что всегда остается большимъ -- поэта, и мысль его, и вдохновеніе.
"Аполлонъ", No 2, 1911