В то время, когда профессор, окруженный восторженной толпой, шел через весь город к императорскому дворцу, сметая на пути все посты и преграды, Мантухассар сидел у себя на троне, в сквернейшем расположении духа и смотрел в окно. Рядом возле стола суетился Шмербиус. Он грел на керосиновой лампочке щипцы для завивки волос.
— Вот и готово, ваше величество, — наконец, сказал он, послюнив палец и трогая им раскаленное докрасна железо щипцов. — Мы непременно должны изменить ваш варварский способ носить волосы. Уж если вы ни за что не хотите стричься, вы должны сделать себе дамскую прическу. Доверьте мне вашу очаровательную голову, повелитель, и через десять минут вы сами себя не узнаете. Я завью вам локоны а ля мадам Пенлеве, но последней парижской моде.
— По парижской, так по парижской, — равнодушно сказал император, подставляя свою обезьянью голову под раскаленные щипцы. — Мне осточертела твоя глупая болтовня. Кругом смута, измена, бунт, а ты трещишь без умолку и не даешь мне покою. Надоело!
— Что тревожит моего государя? — спросил Шмербиус, весь поглощенный своей работой, стоя на одной ножке и учтиво балансируя другой в воздухе. — Вы как любите, спереди волнисто или гладко? Чуть-чуть нагнитесь. Вот так. Благодарю вас. Вы говорите: смута. Какая смута? Я ничего не слышал. Для смутьянов есть дворцовая лестница, в которую можно вбить еще два ряда кольев, хе-хе…
— Это не поможет, — угрюмо сказал император. — Они совсем перестали меня бояться. С тех пор, как с ними этот чужеземец…
— Какой чужеземец?
— Огненновласый.
— Профессор?
— Ну да, проф… — император подавился иностранным словом и не мог его договорить.