— Могли бы вы отравить свою мать, которая родила, и воспитала вас? — взволнованно спросил меня Зворыка.
— Что вы, профессор! — вскричал я. — Что за странный вопрос? Матери у меня, к сожалению, нет, она умерла, когда я был еще совсем маленький, но если бы она была жива, я бы ухаживал за ней и оберегал ее.
— Нет, послушайте, Ипполит, могли бы вы зарезать друга, который был вам всегда верен и во всем помогал вам? Подкрасться к нему ночью и — чик! перерезать ему горло?
— Профессор, вы, должно быть, считаете меня очень дурным человеком. Вы подозреваете меня в подлых и низких поступках. Браво, я не знаю, чем заслужил я такое мнение.
— Нет, ответьте мне, Ипполит, — продолжал он срывающимся от негодования голосом, — могли бы вы выкрасть у меня из кармана бедных беззащитных мышек, которых я люблю, как собственных детей, и, сжав между пальцами их нежные, хрупкие шейки, злодейским образом задушить их?
Гнусные подозрения профессора возмутили меня. Я так полюбил его, я так его слушался, я так старался быть ему полезен, а он, оказывается, считает меня способным на самые позорные поступки! Слезы выступили у меня на глазах.
— Профессор, — сказал я, — я не стану отвечать вам на ваши вопросы.
— Не обижайтесь, Ипполит, — сказал Зворыка, кладя мне на плечо свою тяжеловесную ладонь. — . Я не хотел сердить вас… Я знаю, что вы отважный, добрый, прямодушный мальчик. Вы доказали это всем вашим поведением. Я говорю не о вас… Я говорю о нем. Нет такой гнусности и подлости, на которую он не был бы способен.
— Кто он?
— Шмербиус.