Мы спускались по ржавой железной винтовой лестнице в какой-то затхлый, сырой погреб. На груди у нас висели электрические фонари, бросавшие яркие круги на заплесневелые стены ямы. Фонари эти предусмотрительный профессор извлек из своего неистощимого чемодана. Я шел впереди. Каждый новый поворот лестницы уводил нас все глубже и глубже.
— Какое право имеет он отнять у меня землю, на которой я вырос, солнце, которое ласкает меня, воздух, которым я дышу, — продолжал профессор. — Когда я вижу муравья на дороге, я стараюсь нечаянно не раздавить его, а он собирается раздавить всех муравьев, всех животных, всех людей. И подумать только, что это бездарное ничтожество считает себя к тому же гением! О, простофиля! Гений заключается в том, чтобы строить, созидать, возвышать, а он способен только на разрушение…
Профессор продолжал, как закипающий чайник, взволнованно бормотать под нос негодующие фразы, когда я коснулся ногой каменного скользкого пола. Здесь было тепло, как в комнате. Большие водяные капли через равные промежутки времени срывалась с потолка и шлепались в пол. Я поднял фонарь и увидел низкие каменные своды, под которыми убегали в темноту два ряда гробов. Гробы стояли на каменных подставках одинаковой вышины и были, как причудливой бахромой, покрыты беловатой, липкой плесенью. Мы медленно пошли между гробами, отряхиваясь от падающих капель.
— Фу, чорт возьми! — вскричал вдруг профессор, опередивший меня на несколько шагов.
— Что с вами?
— Я вступил в лужу, и у меня полный башмак воды.
Он стал на одну ногу и принялся снимать промокший башмак. Направив фонарь вперед, я увидал, что дальнейшая часть склепа залита водой. Судя по тому, что каждый следующий гроб сидел в воде глубже предыдущего, я понял, что пол склепа понижается.
— Стоит ли итти дальше? — спросил я профессора. — Мы доберемся до противоположной стены, и нам придется повернуть обратно — только и всего.
— Не беспокойтесь, не придется, — хмуро ответил профессор, выливая из башмака воду и снова надевая его, — есть другой выход.
— Откуда вы знаете?