Кареты остановились на Семеновском плацу. На эшафот вышел аудитор и прочел приговор: "приговорен к смертной казни расстрелянием". Потом взошел священник с крестом. Приговоренных привязали к столбам. Взвод солдат взял ружья на прицел.
Достоевский в эти мгновения упорно смотрел на золотой купол Семеновской церкви, где горели яркие солнечные лучи. "Ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он через какие-нибудь три минуты сольется с ними". Неизвестность была ужасна. Что если бы не умирать, что если бы воротить жизнь! Какая бесконечность!
Но вот махнули платком, ударили отбой. "Его Императорское Величество дарует жизнь..."
"Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? -- спрашивает один из героев романа Достоевского: -- Нет, с человеком так нельзя поступать..."21
Между прочим, один из товарищей Достоевского по эшафоту, когда его отвязали от столба, сошел с ума. Феодору Михайловичу Достоевскому умственные способности не изменили, но этот невольный опыт предвосхищения смерти был для него вторым событием, не менее значительным, чем в детстве встреча с мужиком, который, перекрестив, защитил его от таинственного и страшного зверя.
Третий внутренний опыт Достоевского, испытанный им во вторую половину его жизни и многократно повторявшийся, был опыт священной болезни. Перед припадком "на несколько мгновений, -- признавался Достоевский, -- я испытываю такое счастье, которое невозможно в обыкновенном состоянии и о котором не имеют понятия другие люди. Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире, и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд этого блаженства можно отдать всю жизнь".22 "Самому мне довелось раз быть свидетелем, как случился с Феодором Михайловичем припадок, -- рассказывает H. H. Страхов, -- это было в 1863 году, как раз накануне Светлого Воскресения. Поздно, часу в 11-м, он зашел ко мне и мы оживленно разговорились... Это был очень важный и отвлеченный предмет... Он говорил что-то высокое и радостное... Он обратился ко мне с вдохновенным лицом... Он остановился на минуту, как бы ища слов для своей мысли... Я смотрел на него с напряженным вниманием, чувствуя, что он скажет что-нибудь необыкновенное, что услышу какое-то откровение. Вдруг из его открытого рта вышел странный, протяжный и бессмысленный звук, и он без чувств опустился на пол".23 Начались судороги, на углах губ показалась пена...
Христолюбивый простец мужик, благословляющий Достоевского на бесстрашный жизненный путь; слепая, мрачная и беспощадная государственность, понудившая его взойти на эшафот и заглянуть в лицо смерти; священная пророческая болезнь, обручившая его душу с несказанного, неземною тайною: вот эти три опыта определили судьбу Достоевского.
Первый опыт привел Достоевского к признанию народной правды и к неосторожному признанию одного народа богоизбранным -- телом Христовым;24 второй опыт увлек Достоевского на отрицание всякой государственности, основанной на принуждении, то есть к своеобразному религиозному анархизму, ибо самодержавие, признаваемое Достоевским, воображаемое и в действительности никогда не существовавшее, в его понимании, было лишь символом органического непринудительного порядка, куполом коммунистического христианского общества; наконец, третий опыт -- его эпилептический экстаз -- дал ему дар прозрения. Воистину, он мог сказать, как пушкинский пророк:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет.25