IV
Воистину Вячеслав Иванов может сказать про себя словами Пушкина: "Погиб и кормщик, и пловец -- лишь я, таинственный певец, на берег выброшен грозою"13. Как таинственный певец Пушкина, он остался невредим в дни падений и отчаяния, когда "вихорь шумный" опрокинул наш утлый челн, на котором свободолюбцы мечтали доплыть до желанного маяка. Поэт остался невредим, целен и верен себе, и будущий внимательный историк с изумлением засвидетельствует, что величайшие потрясения -- государственное, общественное, моральное -- нисколько не понудили поэта изменить свое мироотношение. Правда, если сравнить идеи, высказанные Вяч. Ивановым в 1906 году, в те дни, когда он писал о "мистическом анархизме", с его мыслями, опубликованными теперь, в дни террора, мы заметим известную разницу -- но лишь в интонациях, в ударении психологическом и, быть может, в напевности речи: сущность его упований остается неизменной.
Он по-прежнему приветствует дух истинной революции, усматривая в ней порыв к запредельному; утверждает вместе с тем, в противовес уклонам в хаос непросветленных бунтарей, идею соборности; верит неизменно в своеобразную историческую миссию славянства; не потерял надежды на возрождение великодержавной России и даже -- к немалому соблазну черни -- не сомневается в том, что Константинополь "рано или поздно" все же будет наш, как пророчествовал Достоевский.
Нельзя не отметить, что книга Вячеслава Иванова посвящена "вечной памяти Федора Михайловича Достоевского". Это посвящение -- не случайно. В существе своем концепция поэта-философа является последовательным и проникновенным комментарием к пламенным и пророческим заявлениям Достоевского.
В сущности, книга Вячеслава Иванова -- это апология того миросозерцания, которое уже не вмещается в круг славянофильских идей собственно, но вместе с тем не порывает связи с этой идейной традицией. Поэта сближает с славянофилами его понимание идеи "Святой Руси", его чувствование России, как живой и таинственной личности, но он, вместе с Достоевским храня свою тайную любовь, уже отказывается от славянофильской исключительности во имя начала вселенского, всемирного.
И, пожалуй, только одна идея Вячеслава Иванова на первый взгляд противоречит миросозерцанию Достоевского. Это -- идея оправдания революции. Мы слишком привыкли видеть в Достоевском зоркого изобличителя и грозного обвинителя наших бунтарей-коммунистов, и при поверхностном отношении к этой теме мы естественно недооцениваем тех идей величайшего нашего прозорливца, которые по существу революционны и воистину являются идеями мистико-анархическими. Вячеслав Иванов не только разгадал Достоевского-бунтаря, Достоевского-мятежника, но и всю свою теорию революции построил на идее "неприятия мира", то есть на излюбленнейшей идее автора "Бесов" и "Карамазовых".
В этом первостепенная заслуга мудрого поэта.
Революция, явленная ныне в такой ужасной, а иногда позорной личине, не понудила Вячеслава Иванова отказаться от признания и в ней вечной правды.
Поэт не отказался от уверенности, что за мглою Вельзевула надо прозреть Христово лицо, надо почувствовать тот праведный порыв к истине и свободе, который в это смутное время "очищает распутное племя".
Не весна ли в подполья пахнула?