Это был Сандгрен.
-- Какое солнце! Как в Ницце, -- шутил Сандгрен, идя рядом с князем и стараясь попадать в ногу с ним.
Князь не очень любил этого юного сомнительного поэта, но сейчас ему было все равно, кто с ним. Он был готов обнять весь мир.
-- Дивно! Дивно! -- сказал он, удивляя Сандгрена своей восторженностью.
Ободренный веселым и дружелюбным тоном князя, юноша тотчас же начал развязно болтать все, что приходило ему тогда на ум.
-- Вы знаете Клотильду из Аквариума? Нет? Ну та самая, которая жила с Митькою Эпштейном... Она беременна и не хочет делать fausse-couche. Мы ее вчера вчетвером уговаривали. Ни за что не хочет! Рожу -- говорит -- черноглазенького! Такая потеха.
И он громко засмеялся.
В другое время князь наверное огорчил бы Сандгрена каким-нибудь злым замечанием по поводу его веселости, но сегодня все было по-иному.
-- И напрасно вы так смеялись над этой Клотильдой, -- сказал князь мягко, стараясь не обидеть Сандгрена, который был всегда ему противен и которого он теперь старался оправдать чем-то, как он оправдывал сейчас решительно все. -- В конце концов fausse-couche и этот Эпштейн явления одного порядка, а несчастная блудница не так уж виновата, чтобы издеваться над ее материнским инстинктом... Впрочем, и банкир Эпштейн... Чужая душа потемки... Никто не виноват, Сандгрен, и ни в чем не виноват. Тут очевидно недоразумение. Откуда бы такое солнце, если бы нельзя было все понять и всех простить.
Сандгрен с изумлением слушал сантиментальные рассуждения князя.