-- Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй!
Какой вихрь предчувствий и опасений вздымался тогда в его несчастной душе.
-- Кто это? -- пугливо вскрикнула Анна Николаевна, когда половица скрипнула под ногами Александра Петровича. -- Ах, это ты Александр...
-- Это я. Я вижу свет у тебя, и вот вошел.
-- А где же Ванечка? Милый он какой...
-- Ванечка устал. Я его домой отправил отдохнуть.
Анна Николаевна сидела в кресле, одетая в то самое голубое с вырезом платье, в котором была она в день свидания с князем. Только платье было очень измято и правый рукав был разорван вовсе и видна была худая теперь ее рука, бледная и жалкая.
Александру Петровичу было мучительно видеть такою Анну Николаевну. И мучительнее всего было то, что нельзя было понять, где в ее душе черта, отделяющая безумие от рассудка, и потому нельзя было решить, где правда и где ложь в словах Анны Николаевы. А между тем сегодня Александру Петровичу нужно было во что бы то ни стало узнать всю правду.
Не раз в бреду Анна Николаевна выговаривала очень странные и загадочные слова, и даже доверчивый Александр Петрович призадумывался иногда над их смыслом. Но бред, ведь, все-таки бред. И только теперь в первый раз, когда Паучинский объявил ему свой неожиданный ультиматум и вскользь упомянул имя князя Алексея Григорьевича Нерадова, да еще в связи с какою-то возможною будто бы свадьбою молодого Нерадова с Танечкою, у Александра Петровича что-то "открылось" в сознании и он вдруг вспомнил то, что было восемнадцать лет тому назад.
Это было весною, на второй год их супружества. Александр Петрович уезжал тогда на этюды. Анна Николаевна жила в Петербурге одна целых два месяца. Когда Александр Петрович вернулся, она познакомила его с князем Алексеем Григорьевичем. Они встретились в одном весьма литературном доме, где велись между прочим и теософические разговоры. Александр Петрович не придал тогда значения этому знакомству. Но теперь он вдруг вспомнил кое-что с отчетливостью поразительною, почти чудесною.