-- Хочу, -- сказал он твердо.
В вагоне, когда все спали, они еще долго стояли в коридорчике, и князь, задыхаясь от смущения и стыда, каялся Танечке в своих грехах.
-- Я порочный, я недостойный! Ах, как ужасно то, чего не изменишь, не поправишь никогда, -- твердил он.
И Танечка утешала его и объясняла ему, нахмурив бровки, что надо о будущем думать, а не о прошлом. И можно так "увлечься покаянием", что даже впасть в "соблазн отчаяния". Нет, уж! Надо верить в новую жизнь -- вот что.
В субботу не было метели. Казалось, что ликует солнце и вся эта белая земля -- как его невеста. Князь все еще был в своем новом восторженном настроении. Он только сожалел о том, что некому рассказать о чуде, которое он теперь узнал. Впрочем, иногда ему казалось, что все догадываются о новой радости, такой близкой и возможной. Поэтому все стали такими добрыми. Ямщику, сейчас, очевидно, очень приятно везти его в Тимофеево. Вон две бабы кланяются. У них очень милые и добрые лица. Вон елки в инее как будто нарочно принарядились по-праздничному. И весь мир какой-то благодатный.
-- Ты, Игорь, пойми, -- говорила Танечка, высвобождая маленькую руку из муфты и поправляя надвинувшуюся на брови шапочку, которая так надвигалась каждый раз, когда сани опускались в ухаб. -- Ты, Игорь, пойми, что мы теперь все, юные, то есть новые -- как бы это сказать получше? -- пришедшие по новому пути... Ведь, по разным путям приходят люди в мир! Так вот мы все и по новому завету должны жить. Я только, милый, не могу это выразить, а ты сам это сообрази. Мы все христиане, но, ведь, мы не только христиане. Ты как думаешь? Вот и в любви. Теперь другое надо.
-- Да, да, -- сказал князь, улавливая что-то в ее неясных словах. -- Я как будто понимаю. В семье вся надежда переносилась на детей, а надо посметь и себя спасти. Так?
-- Милый какой! -- засмеялась Танечка, чувствуя, что он заражается ее волнением. -- Конечно, да. Вот именно: надо посметь.
-- Какое солнце! -- крикнул князь. -- И мы как будто летим...
-- И у меня такое чувство, как будто крылья у нас...