-- Вздор! Вздор! -- сказал князь, хмурясь сердито. -- Я умирать не хочу. Я! Мне до вашей спаленки и до потомства вашего дела нет. Я сам хочу жить. Я не хотел детей. Они сами по себе. Ваша философия, Филипп Ефимович, извините меня, одна лишь похотливость. Не более того. А где начало? Где конец? В вашей философии ни начала, ни конца.
Решительно князь снизошел до своего собеседника и, кажется, вовсе уж не заботился о своем невозмутимом великолепии. Но и господин Сусликов, по-видимому, чрезвычайно увлекся разговором.
-- Это все, князь, гордыня и надменность. А блаженство, князь, именно в том, чтобы от себя отказаться. Для этого и путь уготован. А всякие там мысли о конце и о личности -- это все вздор и лукавство, и соблазн. От этаких мыслей на пол мира тень легла. Люди свой рай потеряли. Сатана посеял семя ненависти ущерба и разделения.
-- Как? Что?
-- Человек неожиданно стал сомневаться в своем естественном праве на жизнь. Это случилось, уважаемый князь, ровнехонько две тысячи лет тому назад.
-- А! Вот вы про что! -- прошептал князь.
Но Сусликов и сам спохватился, что наговорил лишнее. На его лице написан был самый откровенный, самый непритворный страх.
-- Господи Иисусе! Помилуй меня! Помилуй меня! -- забормотал вдруг Филипп Ефимович, корчась и трепеща, как будто невидимый кто-то замахнулся на него бичом.
-- Страшно разве? -- усмехнулся князь.
-- Страшно, -- признался тотчас же Сусликов, -- а вдруг Он-то меня и судить будет! А вдруг в самом деле понимания моего Он мне не простит.