Александр Петрович почувствовал, что ему трудно говорить и даже трудно дышать.
-- А! А! -- промычал он, обхватив голову руками и уже не стараясь вовсе скрыть свое волнение.
Если бы иначе стояла лампа, Александр Петрович увидел бы теперь на лице Паучинского злую и самодовольную улыбку. Паучинский наслаждался. Фокус удался ему совершенно. Несчастный художник оказался совсем простецом.
-- Я не иконы приехал покупать, -- сказал Александр Петрович мрачно. -- Я хочу просить вас ссудить мне тысячу рублей под какие вам угодно проценты.
-- А! Вот оно что, -- процедил сквозь губы Паучинский. -- Вы меня извините, пожалуйста, я ваше дело с другим проектом перепутал. Теперь я припоминаю. Филипп Ефимович именно о ссуде говорил в связи с вашим именем. Что же! Я могу, если у вас есть соответствующий залог. Хотя я такими маленькими суммами по правде сказать, не интересуюсь, но для Филиппа Ефимовича я готов...
-- Залога у меня никакого нет, -- сказал Полянов, опустив голову. -- Вот разве картины мои... Но я полагаю, что Филипп Ефимович может поручиться за меня, так сказать...
-- Нет, знаете ли, такое поручительство для меня совсем неудобно. С Филиппом Ефимовичем мы приятели. Случись какая-нибудь неточность, я с него не взыщу. Вы меня извините, пожалуйста, что я про возможную неточность упомянул. Я, ведь, как деловой человек рассуждаю.
-- Я понимаю, -- невесело улыбнулся Александр Петрович. -- Так, значит, ничего у нас выйти не может. Извиняюсь, что побеспокоил.
-- Помилуйте. Пожалуйста. Мне приятно было познакомиться с вами.
Полянов поднялся и, как во сне, пошел из комнаты, в страхе, что он сейчас упадет в обморок и опозорится навсегда. Он уже дрожащею рукою взялся, было, за ручку двери, когда над его ухом раздался вкрадчивый шепот Паучинского: