Баталин не ожидал вопроса и не слышал последних слов Таланова.
-- Да, да, -- пробормотал он и покраснел.
"Боже мой, -- думал он, -- сейчас она выйдет на веранду, и я увижу ее глаза".
Но Любовь Григорьевна не вышла на веранду, и ей отнесли чашку кофе в ее комнату.
Баталин велел привести себе лошадь и поехал к морю.
"Да. Я опять влюблен, -- думал он в странном смущении, -- и так влюблен, должно быть, в первый раз. Марию я любил по-иному: я, в сущности, не хотел обладать ею и не ревновал ее, и не мог бы ревновать. И смерть ее не удивила меня. Как будто так и надо. А теперь я готов разбить себе голову о камни: так я ревную эту чужую и близкую Любовь Григорьевну".
Лошадь осторожно ступала по узенькой крутой тропинке; мелкие белые камешки осыпались под копытами.
Было жарко; сердце стучало неровно.
Синей полосой сияло море за последними скалами.
"Что-то есть в ней печальное и строгое", -- думал он, вспоминая глаза Любови Григорьевны, ее неспешные движения и ее сдержанную, немногословную речь.