Когда они ехали домой, Любовь Григорьевна плакала.
А Баталин говорил что-то нескладное:
-- Вы молчите, и я вижу слезы на вашем лице. И мне страшно и стыдно. Но клянусь вам, я не могу жить без вас. Вы говорите: муж. Но я ничего не понимаю. И все препятствия мне кажутся странными и ненужными. Бросим все и уедем заграницу.
-- Нет, нет! -- говорила Любовь Григорьевна, широко раскрывая глаза. -- То, что я позволила вам поцеловать себя -- это дурман какой-то. Это ужасно. Я все расскажу мужу. А вы -- умоляю вас -- уезжайте скорее отсюда. Я не люблю вас. Слышите? Я не люблю вас.
-- Молчите, -- бормотал Баталин, -- молчите. Ни вы, ни я не знаем, что будет завтра. Для меня теперь ничего не существует, кроме вас. И я не верю, чтобы такая любовь заслуживала упреков и осуждения. То, что вы не оттолкнули меня, когда я целовал ваши руки, разве это не высокая правда? И разве все трезвые слова не падают, как мертвые камни, когда расцветает сердце без мыслей о долге, обязанностях и о всем прочем?
IV
В пансионе пили утренний кофе. Сергей Сергеевич просматривал газеты.
-- Т-ое земство опять в опале, -- говорил он не то с иронией, не то с удовольствием, -- председателя не утвердили и Александра Ивановича выслали в Вологодскую губернию. Боже мой! Какие мы дикари! Хорошо вам, Валентин Александрович, не читать газет и презирать политику: вы -- художник. Но нам, простым смертным, представляется чем-то диким и варварским эта нелепая тактика нашей бюрократии.
-- Нет, отчего же! И я понимаю, что все это худо, -- сказал Баталин и с тоской и ожиданием посмотрел на дверь: Любовь Григорьевна еще не вышла на веранду.
-- А что творится в литературе -- продолжал Сергей Сергеевич, искоса и самодовольно посматривая на Баталина, -- где у нас Тургеневы, Глебы Успенские, Салтыковы? В литературе -- или чеховские никчемные повествователи, или декадентствующие поэты. Что такое наше декадентство? Я понимаю, на западе оно имеет свой исторический резон, но у нас. Это какие-то психопаты и шарлатаны, а подчас темные преступники, которые скрывают свои грехи под маской утонченности и всего прочего. Ведь вы согласны со мной, Валентин Александрович?