-- Но милый, хороший Валентин Александрович! Простите меня, но, право, я не позволяю вам говорить мне о любви вашей. И я умоляю вас, останемся друзьями, только друзьями.
Они спустились вниз в татарскую деревушку; ехали по узкой улице; мальчишки и собаки вертелись под ногами лошадей; слезли у сакли; над дверью была надпись: "Ресторация Абдулла. Вино крымское, кофе турецкое". Прошли в саклю; их провели в заднюю комнату мимо каких-то подозрительных гостей; за перегородкой играли в карты; подали горячий, пахучий кофе с гущей.
-- Будем друзьями! -- говорила Любовь Григорьевна смущенно. -- Будем друзьями...
Она торопливо выпила свой кофе, и у нее закружилась голова.
-- Я не знаю, что значит дружба, -- говорил Баталин и сердито смотрел на маленькие руки Любови Григорьевны, -- но, Боже мой, как вы прекрасны! Нет, не тогда, когда вы рассуждаете, а тогда, когда вы смотрите на море или подносите розы к губам, или говорите, не рассуждая, тихие, простые, мудрые слова о солнце, о земле, о травах... Мне кажется, что в сердце вашем есть какая-то большая и чудесная печаль. И в вас странно сочетались эта застенчивость ваша и какая-то доступность, и непонятная гордость, и тайное презрение. И мне кажется, что вы правы, и что можно сочетать эту доступность, всенародность с этой насмешливой надменностью, но я так не могу, и меня мучает то, что вы не брезгуете миром, мужем вашим и даже мной. Да, я ревную вас к самому себе. Как вы позволяете говорить вам о любви моей? И вот я сейчас стану на колени и буду целовать ваши руки, и вы не оттолкнете меня.
-- Ах, нет, нет! Вы не должны этого делать.
-- Да. Не должен. И вы не должны относиться ко мне снисходительно. Но вы не можете этого.
-- У меня голова кружится от кофе, но вы не станете меня мучить.
-- Я люблю вас, -- повторял он упрямо и стал на колени, и взял руки Любови Григорьевны и прижал к ним свои горячие губы.
Потом он опрокинул свою чашку и разлил кофе. Потом они стояли в углу комнаты, и Баталин целовал Любовь Григорьевну в губы и дрожал, как мальчик.