Осенью прошлого года, будучи в Риме, я зашел в церковь св. Климента. Chiesa di S. Clémente примечательна. Она глубоко ушла в землю: надо спуститься вниз и осмотреть ее подземную часть. Там сохранились фрески VI в. Одна из них необычайна. Это -- Мадонна с Сыном. Безумные "врубелевские" глаза Богоматери и божественно-ироническая ее улыбка каким-то чудом сближают древнюю фреску с современностью. Церковь св. Климента построена на камнях, из которых некогда были сложены стены языческого храма, где совершались эзотерические служения -- дар Востока древнему Риму...1 Новая книга Вячеслава Иванова -- "Cor ardens" -- напоминает мне эту римско-католическую церковь с таинственной храминою под землею и с изображением в средней ее части (также подземной, но уже построенной в первые века христианства) лика Мадонны с глазами Мэнады.
Я верю, что символика "многослойного" италианского храма аналогична и параллельна символике, раскрытой в книге русского поэта. Неразрывная связь древнейших культур и восточного эзотеризма с эзотеризмом христианства и темами нашего тревожного XX в. характеризует сущность книги Вячеслава Иванова.
Скорбная Мадонна-Мэнада "мрачным оком смотрит -- и не видит; душный рот разверзла -- и не дышит": но в миг, когда приходит Дионис, ее сердце источает "слез ликующих ключи" и встречает -- "яростное" и "жертвенное" -- своего бога, принимая покорно новую тишину -- "смесь вина с глухою смирной"2. Вот эта встреча Мэнады с Дионисом, сердца с богом -- основная тема новой книги Вячеслава Иванова.
Однако символ Диониса не всецело предопределяет содержание этой сложной книги. В той же мере торжествует в ней начало "аполлоновское"3, восстановляя желанное равновесие поэтических тем и форм. Отсюда поразительное торжество гармонии над лирическим хаосом, торжество строя и лада над началом смутных настроений, характерных для современного поэтического импрессионизма. Поэтическое мироотношение Вячеслава Иванова в наши дни -- явление исключительное. В самом деле, мы наблюдаем теперь в поэзии -- или устремление в страну чистой лирики, где иногда страшно веют мятели, иногда дивно зеленеют звезды, иногда безумно плачет океан, но никогда не бывает точных слов, определяющих космическую символику, -- или устремление к новому академизму, где высокая культура стиха, остроумные мысли, изысканные образы и бескорыстное служение совершенной форме не делают еще поэзии символической, в строгом и ограниченном значении этого термина.
Я не хочу сказать, что в поэзии Вячеслава Иванова нет совсем в себе замкнутой лирики: я лишь утверждаю, что этот круг переживаний заключен в иной круг -- круг мировых символов. И как бы радиусы -- лучи солнца-сердца -- соединяют лирический микрокосм поэта с объективно данным макрокосмом4. В этом смысле Вячеслав Иванов -- реалиста.
Этот реализм Вячеслава Иванова определяет такие свойства его души, которые дают ему удивительное в наши "злые времена" -- я бы сказал -- жизнеупорство. Лирические бури бросают легкие челны поэтов на опасные скалы и скучные мели, и, кажется, один лишь Вячеслав Иванов, как опытный кормчий, плывет по звездам, не страшась непогоды.
Пушкин, "беспечной веры полн", пел пловцам неустанно, и когда "лоно волн измял с налету вихорь шумный", лишь он один, "таинственный пловец", был выброшен на берег грозою6. Иная судьба Вячеслава Иванова. Кто-то незримый внушил ему отважную мысль взять в свои руки кормило. И вот "кормщик умный" должен был уступить "безумному поэту" свое опасное место. И что же? В эту "годину гнева", когда гибли в огне наши грузные броненосцы, поэт-кормщик провел бесстрашно по темным волнам свой утлый челн. Немногие были с ним вместе; немногие слышали его голос, но тот, кто слышал его, не забудет вещих слов:
Огнем крестися, Русь! В огне перегори
И свой Алмаз спаси из черного горнила!
В руке твоих вождей сокрушены кормила: