Когда я позвонил, двери мне никто не отпер. Тогда я толкнул ее, и она покорно отшатнулась.
На площадке лестницы беспомощно лежал поваленный горшок с кактусом. И как только я увидел его, я тотчас понял, что начинается что-то страшное.
Из передней была открыта дверь в зал, из зала в столовую, -- дальше виднелась гостиная. Длинная анфилада комнат, залитая прозрачным утренним светом, была вся пронизана тишиной.
И вот среди тишины раздалось одинокое бормотанье. Это из гостиной шел брат. Шел он один.
Я все время почему-то думал, что при моем свидании с братом будет еще кто-нибудь третий; я с ужасом смотрел на брата, который шел неверными шагами и странно махал левой рукой. И все в нем -- борода, серые прищуренные глаза, вьющиеся пряди волос на лбу -- все было родное, близкое и знакомое и в то же время на всем лежал какой-то новый отпечаток, будто чужой и властный человек прикоснулся рукой к лицу брата и от прикосновения его остался след.
И это было страшно, как поваленный горшок с кактусом.
Я стащил с себя пальто и пошел навстречу брату.
-- Здравствуй, брат! -- сказал я, недоумевая, нужно мне его обнять или нет.
Он не удивился тому, что я приехал и подставил щеку. Мы неловко поцеловались.
И тотчас быстро, быстро брат заговорил что-то неясное и прерывистое и все старался отстранить рукой кого-то невидимого. Я посмотрел в его глаза и они ответили мне странным раздвоившимся взглядом.