— Если ты, мальчик мой, думаешь пиф-паф сделать, то это, пожалуй, лишняя будет забава. Умные люди говорят, что все равно от жизни не избавишься так просто.
— Мне самому приходило это в голову. Не может быть, чтобы человек самовольно от своего существования так освободиться мог.
— Ты умненький, Сережа.
— И вы очень умная, — сказал Сережа. — Но только с умными людьми мне всегда тяжело, а с вами нет, потому что вы умом не дорожите. И потом еще я хотел сказать, что у вас нет жалости совсем, а я прежде всегда жалостью был опутан: себя жалел и других жалел. Так лучше, когда жалости нет.
— Я себя не жалею. Это правда, — призналась Валентина Матвеевна. — И других тоже не жалею, ничуть… Тебе с такою, как я, не страшно, мой мальчик?
— Когда я с вами, мне не страшно. А вот останусь один, и бывает, что опять думаю об ответственности. Я о Страшном Суде думаю, Валентина Матвеевна.
— А ты со мною почаще бывай. Не уходи от меня, — чуть-чуть усмехнулась Валентина Матвеевна, — тогда совсем перестанешь Суда бояться.
Она помолчала и вдруг прибавила совсем строго:
— Никогда мне не говори о Страшном Суде. Слышишь? Я таких разговоров не люблю.
— Не буду, — пролепетал Сережа, с удивлением заглядывая в невеселые глаза своей старшей подруги.