VII
Наступил август, и в эти осенние дни Сережа изнемогал от томления, какого он еще не испытывал до той поры. Острая, мучительная, назойливая и отравная мысль о том, что он порочный и низкий человек, сочеталась теперь с иною страшною мыслью. Ниночка погибнет по его вине; он должен был научить ее правде, он мог не допустить ее до падения, но он не сделал этого; и вот Ниночка упрямо удаляется от него… Сережа подозревал, что у нее тайные свидания с Nicolas.
Если его сестра, в чистоту которой он так верил, порочна и лжива, значит, и все люди такие.
«Все развратны и грязны», — думал Сережа в отчаянии.
Молиться Сережа теперь уже совсем не мог и не смел читать на ночь Евангелие, как делал прежде. Ему нравилось разговаривать с Фомою, слушать его уверения, что в мире все ерунда, что надо избегать не безнравственного, а смешного.
— Дураком не надо быть, — говорил Фома. — Пусть тебя люди боятся. Смейся над другими, тогда никто не посмеет смеяться над тобою.
«Если бы Фома знал обо мне все, — думал Сережа. — Он бы наверное засмеял меня и стал бы презирать… Я хуже, чем он».
Однажды Фома пришел к Сереже и сказал, смеясь:
— Ну, брат, сегодня хороводы будут водить. Все девки придут и моя Акулька, конечно. Теперь уж наверное хороводы наладятся. Анютка Богомолова выздоровела. Пойдем, брат, на дикарей посмотрим.
— Почему «на дикарей»? — нахмурился Сережа, вспомнив милое и тонкое лицо Аннушки Богомоловой.