— Ах, извини, пожалуйста, что я негуманно выразился. Сам увидишь, что дикари. Там и парни будут. Только мы с Акулиной моей уединимся потом. Советую и тебе пригласить девицу. Я уж тут один укромный уголок приготовил, у Марьи-солдатки.
— Ну, ты знаешь, я такими приключениями не интересуюсь, — пробормотал Сережа нерешительно. — А прийти, пожалуй, приду, так, просто, без этих твоих планов…
Вечером Фома, как обещал, зашел за Сережею.
Когда мальчики вышли из дому, солнце скрылось за синие холмы. Луны не было. Едва лишь золотились осенним золотом иные верхушки деревьев. И красноватая крыша на амбаре вдруг запылала на миг под последними лучами. До деревни ходьбы было минут пятнадцать-двадцать, не больше, но Сереже казалось, что они уже долго идут по полю с Фомою — час или два.
«В первый раз я так иду с Фомою, — думал Сережа, — а кажется, будто бы все это было уже когда-то. Почему Фома молчит? Он и тогда молчал. И красная крыша на амбаре так же тогда пылала, как и теперь. Куда мы идем? Ах, да, в деревню. Девки будут хороводы водить. Но почему все так таинственно вокруг?»
Какая-то птица лениво посвистывала, засыпая, должно быть; огоньки в деревне мерцали, и казалось почему-то, что там, вдали, не деревня, а табор: подымется сейчас табор и уйдет в черную ночь, оставив лишь пепел потухших костров.
— Почему ты, Фома, молчишь? Всегда разговорчив, а сегодня молчишь, — спросил Сережа, чувствуя странное беспокойство и пугаясь ночной тишины.
— Думал, брат, о том, что унылая наша земля — Россия эта, — сказал Фома, широким жестом показывая на темные поля. — По ней чёрт ходил и скуку сеял…
— Что ты! Что ты! — вздрогнул Сережа и с ужасом посмотрел на Фому.
Но тот уже смеялся, как всегда, и скалил зубы, как обезьяна: