Они помолчали.
— Фома! — неожиданно сказал Сережа, — я признаюсь тебе. Я влюблен, Фома.
— Вот как! — пробормотал Фома, опустив голову. — Этого, брат, я не понимаю. Никогда не был влюблен. И должен тебе сказать, что влюбленность вообще не вмещается в мою философию. Без нее все понятно и убедительно. А если ее допустить, то есть не как что-то физиологическое, а как нечто самостоятельное, весь мой порядок нарушен. А я не люблю беспорядка. Я не хочу влюбленности. Она мешает порядку.
— Фома! Я влюблен, — повторил Сережа, восхищаясь тем, что он произносит вслух то, чего не решался сказать самому себе. — Ах, как хорошо! Я влюблен.
Фома с удивлением посмотрел на него.
— Прощай, брат. Мне теперь с тобою мудрено сговориться. Когда это пройдет, ты меня позови.
И он ушел, оставив Сережу в каком-то странном состоянии восторга и умиления.
XVI
Зима в том году была снежная. Плющиху так замело в несколько вьюжных дней, что дворники с ног сбились, сгребая снег. Смоленский бульвар, Левшинский переулок, Большой и Малый — все было под белым густым платом. Небо в белой мгле, казалось, придвинулось к земле совсем низко.
В один из таких снежных вечеров поехал Сережа в Художественный театр смотреть Чехова. Извозчик попался хороший, и то, что санки неслись быстро, свистел ветер, бросая в лицо сухой снег, и сквозь белую мглу метели мелькали повсюду огни фонарей, витрины и светящиеся вывески, — все это было хорошо, бодро и празднично.