Но у Сережи неугомонное сердце билось тревожно, и даже эта крепкая зимняя дородная Москва казалась ему невеселой сказкой.
Три недели прошло с тех пор, как он признался Фоме, что влюблен. На другой же день, после свидания с Фомою, утром, Сережа проснулся с чувством раскаяния и смущения. Зачем он солгал Фоме, что влюблен? Ни восторга, ни умиления вовсе не было тогда в душе Сережи. Осталась одна только горечь от сознания, что для него, Сережи, никогда не будет доступен этот таинственный мир любви.
Он не пошел к Верочке в назначенный день. Правда, через три дня он был в Каретном ряду и дважды прошел мимо того огромного семиэтажного дома, но это была случайность. Он просто бродил так. Разумеется, если бы он встретил Верочку, он подошел бы к ней и, пожалуй, извинился бы, что опять не пришел к ней, как обещал. Но разве это важно в конце концов? Да и едва ли Верочка ждала его в тот вечер. Она, вероятно, и не думала о нем. У нее, вероятно, есть свои интересы. Какое ей дело в самом деле до гимназиста Нестроева? Они ровесники. Но Сережа еще мальчишка, а Верочка уже девушка. Может быть, этот Балябьев даже ухаживает за нею? Или еще кто-нибудь. Ее сестра сказала, что у Верочки не бывают молодые люди, но ведь они бывают, однако, у Тамары Борисовны. Не все ли это равно?
В Художественном театре было, как всегда, уютно и провинциально. Со сцены звучали, тихо волнуя и умиляя, знакомые милые чеховские слова, и грустные люди, недоумевая, слонялись по чеховским комнатам, играли в лото, пили чай и как будто в рассеянности кончали жизнь самоубийством.
Все это было как музыка — нежная, сладостная, чудесная и дремотная. Было хорошо, но так хорошо, что не хотелось жить. А у Сережи за последние дни только один вопрос возникал в душе — жить или не жить?
В антракте Сережа ходил по серому фойе, где по стенам чинно висели серые фотографии писателей — великих и малых. Публика была скромная, не то что на первом представлении. Разговаривали неуверенно, шепотом и слонялись по фойе так же уныло, как и чеховские люди на сцене. И Сережа ходил покорно кругом, стараясь не наступить на волочившиеся платья медлительных дам.
В следующем антракте, когда сдвинулся серый занавес, Сережа заметил в ложе бенуара Валентину Матвеевну. Она была одна. Сереже захотелось пойти к ней, услышать ее голос, коснуться ее руки, ленивой и нежной. Он вышел в коридор. Но не решился постучать в дверь. А Валентина Матвеевна не выходила из ложи. Сережа топтался у двери, и от волнения у него, как всегда, беспокойно стучало сердце. Он сам удивлялся, почему ему так хочется увидеть Валентину Матвеевну. Кончился антракт. Сережа вместо того, чтобы идти на свое место, постучал, наконец, в дверь, а подвернувшийся случайно капельдинер поспешил отпереть ее, и Сережа очутился в ложе Валентины Матвеевны. В зрительном зале было уже темно, раздвигался занавес.
— Ах, это ты, Сережа! — ласково усмехнулась Валентина Матвеевна. — Садись вот сюда. Я одна в ложе.
— Я не помешаю вам?
— Молчи! Молчи! — сказала шепотом Валентина Матвеевна.