— Литература не обязательна, — сказал Псонин. — Можно и без литературы.
Сережа сидел рядом с Таней Любушкиной. Он наклонился к ней и прошептал, стараясь, чтобы другие его не услышали:
— Бросьте этот кружок. О смерти нельзя так при всех говорить, как здесь говорят.
Бледненькая, худенькая гимназистка не то с удивлением, не то с испугом посмотрела на Сережу, виновато и смущенно улыбаясь.
— А вы разве не считаете самоубийство благородным поступком?
— Нет, не считаю.
— Но ведь жизнь такая отвратительная, — прошептала она нерешительно, робко взглянув на Курченко.
Во время этого разговора ученик театрального училища, Кисников, сосредоточил свое внимание на коньяке. Он уже начал пить, когда Сладкоместов читал свой роман, и теперь говорил что-то нескладное. Трудно было понять, чего он хочет.
— Вы о чем, Кисников? — спросил его, наконец, Псонин, заметив, что он почему-то тянется к нему.
Выяснилось не без труда, что пьяный Кисников считает несправедливым, чтобы Зоя сидела все время на коленях у Псонина.