— Я тоже хочу! Пусть у меня! — бормотал он сердито.
— Мне все равно. Я могу, — сказала, смеясь, Зоя и уселась на колени к охмелевшему ученику театрального училища.
— Прощайте, господа. Я иду, — сказал Сережа, вставая.
— Вам что же, Нестроев, понравилось у нас или нет? — спросил Псонин, недоверчиво оглядывая Сережу.
— Нет, не понравилось, — сказал Сережа твердо.
— Ну, как угодно, — усмехнулся Псонин. — Была бы честь предложена…
— И я с тобою, — заторопился Фома.
Они вышли из псонинской квартиры несколько утомленные и раздраженные бестолковым диспутом. До Тверского бульвара шли молча. Надо было Сереже повернуть направо, на Никитский бульвар, а домой идти не хотелось.
— Я тебя провожу, — сказал он, обращаясь к Фоме, который шел по Тверской.
Была оттепель. Снег потемнел местами. Светила холодная луна. Бульвар, как всегда зимою в этот час, был безлюден. И скелеты деревьев, с которых опал подтаявший снег, чернели уныло и мрачно.