Торопливо выходит из вагона дядя Сережа и с ним Костя. В зале первого класса -- стол, уставленный бутылками и мертвыми пальмами, и горы дымящихся пирожков, и белый, в белом колпаке, повар, и торопливые, обжигающие себе рот, пассажиры...
А на платформе ходит девушка, закутанная в плед. На. миг около фонаря блеснут ее глубокие глаза, как омуты при луне -- и снова погаснут в сумраке.
Вот свистнет обер-кондуктор и застучит поезд, а девушка останется здесь и будет еще долго ходить по платформе станции Фаустово, тоскуя, тоскуя...
Но, Боже мой, как все это хорошо и непонятно -- то, что вот так остановился поезд и можно на мгновение полюбить эту девушку в пледе и потом опять мчаться в вагоне куда-то и потом задремать, " улыбаясь, в смутной надежде на прекрасное.
По ту сторону полотна железнодорожного потемневшее ночное поле и Бог весть куда ведущая проселочная дорога. И где-то далеко мерцающий красный огонек. Значит, и там жизнь какая-то своя ночная и кто-то зажег во мраке фонарь.
А Костя мальчик еще: не раз придется ему ехать так по железной дороге и мечтать о разных далеких жизнях. Неужели и всегда ночь земная будет казаться ему такой непонятной и влекущей?
Располагаются спать пассажиры. Сдвинул диваны инженер. И вот совсем близко, близко -- Костя и Любочка. Нечаянно коснулся своей ногой Костя соседкиной ноги. И приятно стало, и не хочется отнимать ноги -- пусть... пусть... И Любочка притихла. Из-под век полузакрытых сияют два луча. Все молчат. И Костя с Любочкой -- ни слова. Но оба не спят и слушают ночь. Мчится, мчится поезд. Иногда вдруг остановится во мраке; за окном вспыхнет фонарь; сиповатый голос крикнет что-то; нарушая тишину, войдет в спящий вагон новый пассажир; хлопнут двери; трельный свисток просвистит, и опять мерный стук колес...
Под утро засыпает Костя. Но вот снова звучат голоса.
И опять говорит инженер о своей сердечной болезни:
-- А то, знаете ли, руки распухнут... Говорят, дигиталис пить надо... А?