Растревожил Громобой дворовое царство: куры, индюшки, сука Снегурка, и кухаркин сын Вася -- все бегает по зеленому двору с криком и гамом.
Наконец, заложена пролетка и торжественный Фома подает к крыльцу. Тетя Сура и Костя едут в монастырь -- едут они по Московской улице, мимо базарной площади, где огромные весы, сено, торговки под широчайшими зонтами, деревенские как будто полинявшие лошаденки и будочник, задремавший на посту...
А потом полосатый шлагбаум и пыльное шоссе, и бесконечные поля... Идут странники куда-то, в лаптях, с котомками, с длинными посохами; проехал на беговых дрожках чубастый, красногубый приказчик; закружил в небе стервятник...
Костя смотрит на тетю Суру.
У нее бледное, бледное лицо, глаза огромные круглые, как у Громобоя, только не такие добрые: и кажется, что губы ее алее крови... И смотрит тетя печально и жутко и будто бы видит она что-то другое, не то, что Костя, не поля, раскинувшиеся по холмам разноцветными пеленами, не это великолепное солнце, а ту черную страшную ночь, что убежала на заре сегодня... Куда? Бог знает. В глубь земли, должно быть. Но она вернется, вернется эта ночь.
-- Какая тоска! -- шепчет тетя: -- Боже мой! Какая тоска!
Костя с изумлением смотрит на тетю Суру. Почему тоска, когда солнце так весело справляет праздничный обряд свой? Почему тоска, когда Громобой чудесно мчит легкую пролетку? Почему?
-- Ты еще мальчик, Костя. Ты ничего не понимаешь.
Вот и монастырь. Ведут тетю Суру и Костю в трапезную, угощают завтраком -- карасями в сметане и сливянкой душистой.
Монахини с тетей Сурой почтительны. А тетя странно улыбается алым ртом и смущает сестер огромными глазами, такими жуткими.