IV.
Шесть часов. В городском саду сильно пахнет тополем. И аллея вдоль оврага вся в белых пятнах от солнца.
-- Вот видите это солнечное кружево на песке и это серебро на листьях? -- говорит Енисеев Тоне: -- видите? Я вот смотрю так, а у меня сердце падает: это значит, я художник. Наука разложит вам все эти краски и умно расскажет про эфирные волны, но я, Тоня, вижу в этом солнце знаки, которые кто-то подает мне из другого мира. И у меня такое чувство, как будто я влюблен.
-- Этого я не пойму, -- говорит Тоня: -- вы об этом с Татьяной поговорите. Она у нас мудреная.
-- Я вашей сестры не знаю, -- говорит Енисеев серьезно: -- и она в монастыре -- ваша сестра. Бог с нею...
Тоня перебивает:
-- Слушайте: пароход идет...
Енисеев и Тоня идут к Волге -- мимо собора, мимо старых пушек, теперь безмолвных.
Только здесь, когда смотришь на Волгу, кажется, что есть выход из этого безлюдья. Веришь, что где-то шумит жизнь живая, но далеко должно быть. Кто-то на лодке спешит с того берега. Поют. Но и эта речная песня тонет, глохнет в тишине.
И неожиданно звучит жесткий свисток парохода. Тоня смотрит, как удаляется пароход, и на минуту становится грустной: ей хочется плыть так, в неизвестную даль; ей представляется палуба, новые люди, -- ночь в каюте, когда слышишь совсем близко под головой плеск волны...