-- Вот наступит осень, -- говорит Тоня: -- вы уедете в Петербург, Павел Николаевич. А я... Что я буду делать? Милый, хороший! Возьмите меня с собой.
-- Бог знает, что вы говорите, Тоня. Как я вас возьму с собой? А отец? Что он скажет?
-- Ах, не знаю... Не знаю... Вот мне сейчас девятнадцать. Но вы подумайте только: я никогда не была влюблена, никогда. Татьяна в монастырь ушла. А я по ночам не сплю: все кажется, что кто-нибудь тихо войдет в дверь и станет шептать: "люблю, люблю!" -- а потом целовать станет. Глаза закрою и жду. Но здесь никто не придет ко мне в этом городе.
Тоня и Енисеев идут в Покровский монастырь, дугами, по берегу, мимо лесопильни. Вот дымится труба, жужжат пилы, пахнет стружками, опилками. Черноногие босые бабы, с изможденными лицами, тащат на спинах щепу.
На том берегу стоит у белой стены послушник недвижно. Хочется тронуть рукой, спросить, жив ли.
Уже вечереет, когда Тоня и Енисеев возвращаются в город.
-- Ведите меня к вам. На поле, -- говорит Тоня: -- я вам самовар поставлю. Чай будем пить.
И она прижимается головой к плечу Енисеева.
После чая Тоня заботливо закрывает окна и плотно задергивает шторы.
-- Зачем это? -- спрашивает Енисеев, недоумевая искренно.