Сей гордости избежал господин Куромша, ибо был он от природы ласков и имел не причудливые рассуждения.
Прошу господ читателей, что бы они не смеялись, ежели я назову Куромшу любовником, хотя, правду сказать, что любовь сделана не для таких красавцев, но в страсть сию позволено вступать всякому, ибо оная достаётся не по чину или наследству. Он подарил сердце своё матери Владимиры, которая называлась Вестинетою, и обольщался, полагая страсть свою взаимною. Как могут догадаться некоторые, не слыхал он сего нравоучения: женской любви не должно верить никогда, ибо за безделицу оная меняется, так же, как и красоте, что от малого несчастия и от болезни повреждается.
Владимира, собираясь в путь, тем немало озадачила свою родительницу, которая, открыв причину, не могла никак отпустить дочь свою одну и вызвалась ехать с нею в Вильну. Куромша услышав от Вестинеты, что надобно приготовляться в путь, весьма много оробел от чего приказа, дорога казалась ему свирепым медведем или голодным волком, ибо он, в весьма почтенном своём возрасте, не бывал уже очень давно более нигде, как только изредка доходил до рынка А Новогрудке, и притом привык жить весьма покойно, главное его беспокойство было, как садиться в кресла и судить мужиков. К тому же имел он некое предубеждение насчёт лошадей, ради чего предлагал он госпожам своим, что бы изволили они ехать на собаках или на волах, для того что это де будет спокойнее. Но Владимира хотела лучше от беспокойства умереть, нежели долго ехать, ей хотелось весьма скоро увидеться со своим любовником, а страсть любовная больше стоит, нежели жизнь человеческая.
Но только это было в старину, а ныне уже совсем другим образом происходит познание того, влюблён кто или нет. В старину любовь господствовала над нашим понятием, а ныне мы уже над оной верх получили. Многие говорят, что причиной тому белила и румяны, которыми иные натираются красавицы, и будто сквозь оные прелести их не так сильно пожирают сердца наши, да и подлинно, ежели рассмотреть хорошенько, то иная столь много кладёт их на лицо, что ежели оные собрать и отдать живописцу, то может он намалевать из них Евдона и Берфу со всеми украшениями. Таким образом, предложение управителево было не принято, и положено ехать на лошадях и весьма скоро. В таком случае любовники охотно тратят деньги и дают хотя бы тройную цену за провоз. Всё было в скором времени изготовлено к отъезду, и оставалось только сесть обеим дамам и ехать, но сказывающий намерен их удержать несколько для некоторых обстоятельств, которые не весьма будут приятны нашему управителю. Ничто так не обманчиво, как надежда. Куромша так же изготовился к отъезду и хотел уже со всеми прощаться, но Вестинета приказала остаться ему дома. Сие бы казалось беспорядочно: что сказывать уже тогда, когда надобно садиться в коляску? Но в таких домах, в которых влюблены слуги и господа, сказывают, никогда порядка не бывает, следовательно, это не ново, а что в обычае состарилось, тому дивиться не должно. Этот приказ так его поразил, что он согласился бы лучше переменить свою систему и признать, что нет на свете дьявола, нежели что б расстаться с Вестинетою, которая в сём случае поберегла своё здоровье и не хотела тужить нимало о любовнике, почему догадываться надобно, что она его разлюбила.
Я чаю, никто бы не согласился любить ту, которая на любовь не ответствует, и должно признаться, что сия участь падает только на стариков и на безобразных, но некоторые утверждают, что случается она и с красавцами, только с теми, у которых часто случаются пустыми карманы. Куромша, стоя подле коляски своей любовницы, прослезился и, сделавшись на старости лет шалуном, начал плакать неутешно, а как поехали они со двора, то заревел он самым диким голосом, и сия плачевная ария ни на что, как сказывают, не походила. Однако мы простить ему должны, ибо любовь и не такое дурачество сделать в состоянии. Оставшиеся здесь люди не знали, что делать со своим Эзопом и для того все разбежались, оставив его горести и слезам в жертву, которую он охотно приносил, и возвратились вскоре потом в своё жилище. Придя туда, ни о чём больше герой наш не помышлял, как о своей любовнице и о стихотворстве, в котором упражнялся немало в течение жизни своей и переделывал похождения Бовы-королевича в героическую поэму ровно 30 лет. Он предпринял оплакивать красавицу свою стихами и для того выбрал самый печальный род стихотворства, то есть элегию, и когда сочинил оную, то была она следующего содержания:
" Увы! Тоскую я, скорблю безмерно ныне.
Увы! Жестокой я подвержен стал судьбине.
Увы!.. Но что ещё в напасти говорить?
Судьба меня решилась уморить.
Прекрасное, насколько ты мне мило,