"My Shakespeare, rise! I will not lodge thee by...
Эта орфографія принята не только первымъ шекспировскимъ обществомъ, но также и въ изданіи Кольtра, и въ великолѣпномъ илюстрированномъ изданіи Джильберта; она принята нѣмецкимъ шекспировскимъ обществомъ и Деліусомъ. Но новое шекспировское общество рѣшилось возобновить орфографію Мэлона.}. Священный тскстъ изданія in-folio также подвергся критикѣ, но часто случается, что одна гипотеза опровергается другой. Такъ, извѣстно, что "Тимонъ Афинскій" принадлежитъ къ "сомнительнымъ" драмамъ Шекспира. По отношенію къ этой драмѣ установилось мнѣніе, что Шекспиръ только исправилъ драму, непринадлежавшую ему, и вставилъ въ нее нѣсколько новыхъ сценъ. Новое Шекс. общество предложило новую гипотезу: по мнѣнію одного изъ членовъ этого общества, ядро драмы несомнѣнно принадлежитъ Шекспиру и только впослѣдствіи драма была передѣлана какимъ-то посредственнымъ драматургомъ. Авторъ гипотезы предполагаетъ (безъ всякихъ доказательствъ, разумѣется) что издатели in-folio 1623 года ошибочно разсчитали размѣры своего изданія и для пополненія тома понадобилось лишнихъ тридцать страницъ; тогда они взяли "Тимона Афинскаго", послѣднюю драму, которую имъ приходилось напечатать, и поручили ее дополнить такъ, чтобы вышло нужное число страницъ. Авторъ этой гипотезы, справедливо ужаснувшись смѣлости своего предположенія, сознался самъ, "что его гипотеза неблагоразумно смѣла".
Но если могутъ существовать сомнѣнія относительно участія Шекспира при созданіи той или другой драмы или комедіи, если хронологія его произведеній точно также не могла быть прочно установлена, то, покрайней мѣрѣ, мы знаемъ, какія произведенія принадлежатъ Шекспиру несомнѣнно и какія нѣтъ? Увы! и на этотъ счетъ критика отвѣчаетъ намъ одними лишь сомнѣніями и догадками. Въ то время, какъ нѣмцы въ лицѣ своихъ лучшихъ представителей -- Шлегеля, Лесинга, Горна, Тика, -- на основаніи преданій XVII и XVIII столѣтій приписываютъ Шекспиру шестнадцать драмъ и комедій, не попавшихъ въ in-folio 1623 года, -- англичане, наоборотъ, отвергли всѣ эти произведенія и доказываютъ, что они не принадлежатъ Шекспиру, за исключеніемъ одного "Перикла", хотя и эта драма сомнительна во многихъ отношеніяхъ. Тикъ помѣстилъ эти "апокрифы" (за исключеніемъ одного "Albumazar", найденнаго въ 1865 году) въ своемъ прекрасномъ переводѣ Шекспира. Лесингъ желалъ видѣть на нѣмецкой сценѣ "Лондонскаго мота"; Шлегель считалъ "Лорда Томаса Кромвеля", "сэра Джона Ольдкэстля" и "Трагедію въ Йоркшайрѣ" -- лучшими и наиболѣе совершенными произведеніями Шекспира; Ульрици находилъ глубокую шекспировскую иронію къ комическихъ частяхъ "Локрина" и спрашивалъ зло: какой неизвѣстный міру Шекспиръ могъ написать "Эдуарда III".
Парадоксы нѣмецкой метафизики и ограниченная сухость англійской археологіи породили, наконецъ, нѣкое чудище въ такъ называемой американской бэконовской теоріи. Теорія эта возникла въ Америкѣ и, если не ошибаюсь, совершенно не извѣстна въ Россіи. Американцы, какъ извѣстно, при всей своей практичности, идутъ гораздо дальше европейцевъ въ эксцентричности; идти впередъ и во что бы то ни стало, "go ahead", -- таковъ ихъ лозунгъ. Почти триста лѣтъ прошло со смерти величайшаго изъ поэтовъ; его поклонники продолжали наивно вѣрить, что онъ дѣйствительно заслуживалъ славу, которой пользовалось его имя, какъ вдругъ въ 1856 году одна американка, миссъ Дэліа Бэконъ (чуть-ли не родственница знаменитаго канцлера королевы Елизаветы) помѣстила въ "Putman's Magazine" статью, въ которой доказывала съ рвеніемъ, достойнымъ лучшаго дѣла, что дѣйствительный авторъ произведеній Шекспира вовсе не Шекспиръ, а Бэконъ. Статья миссъ Бэконъ, перепечатанная отдѣльной брошюрой, достигла Европы и въ Лондонѣ нашла себѣ ревностнаго прозелита въ лицѣ нѣкоего Вильяма Смита, который познакомилъ англичанъ съ бэконовской теоріей. Замѣчательно, что эта теорія особенно благосклонно была принята въ англійскомъ аристократическомъ обществѣ. Англійскіе аристократы полагала, что для ихъ политическаго и общественнаго престижа весьма важно, если будетъ доказано, что великій поэтъ вышелъ изъ ихъ среды. Даже лордъ Пальмерстонъ, вѣроятно, подчиняясь этому соображенію, высказался въ пользу бэконовской теоріи. Когда, возражая ему, указывали на свидѣтельство Безъ Джонсона, благородный лордъ съ улыбкой отвѣчалъ: "эти молодцы всегда поддерживаютъ другъ друга; къ тому же, нѣтъ ничего невѣроятнаго, что самъ Безъ Джонсонъ былъ обманутъ, какъ были обмануты другіе". Но теорія пріобрѣла особенно благопріятную почву въ Америкѣ и нашла защитниковъ въ такихъ людяхъ, какъ генералъ Бутлеръ, извѣстный юрисконсультъ и недюжинный государственный человѣкъ, не говоря уже о професорѣ Натаньелѣ Гольмсѣ, который въ объемистомъ сочиненіи, имѣющемъ 600 страницъ, излагаетъ теорію во всѣхъ подробностяхъ. Не столь подробно, но также весьма обстоятельно бэконовская теорія изложена Уилькомъ въ сочиненіи: "Shakespeare from an american point of view". Какъ ни нелѣпа эта теорія, она имѣла, однако, благотворное вліяніе на критику и косвенно измѣнила самый методъ изслѣдованій, устранивъ въ одно и тоже время и нѣмецкую метафизику и англійскую археологію.
Я не имѣю возможности входить здѣсь въ подробности бэконизма, но укажу на одно лишь обстоятельство. Въ возгорѣвшейся полемикѣ оказалось важнымъ рѣшить вопросъ: былъ ли Шекспиръ католикъ мы протестантъ? И въ самомъ дѣлѣ, несомнѣнно извѣстно, что Бэконъ, -- предполагаемый авторъ шекспировскихъ произведеній, -- былъ протестантъ. Если слѣдовательно можно доказать, что Шекспиръ (въ своихъ произведеніяхъ) -- католикъ, то этимъ въ значительной степени подкашивается теорія бэконистовъ, такъ какъ Бэконъ, протестантъ, не могъ быть авторомъ произведеніи съ отпечаткомъ католицизма. Но тутъ встрѣтилось непреодолимое затрудненіе, такъ какъ въ произведеніяхъ Шекспира существуютъ выраженія, намекающія на католицизмъ автора, и другія -- указывающія на протестантскія чувства его {Джульета говоритъ Лоренцо: "иль я опять приду сюда передъ вечерней службой? (evening mass?) Вечерняя служба! можно-ли предположить, чтобы подобное выраженіе употребилъ католикъ? Значитъ, Шекспиръ быль протестантъ. Но въ "Венеціанскомъ купцѣ" Лорендо говорилъ Джесикѣ: "смотри, какъ сводъ небесный весь выложенъ мильонами кружковъ изъ золота блестящаго (patines of bright gold). Извѣстно, что patines (дискосъ) означаетъ золотые кружки, къ которымъ, по католическому обряду, вѣрующіе прикладываются при причастіи; такъ что фраза, употребленная Шекспиромъ, непосредственно относится къ католической обрядности, отсюда выводъ -- Шекспиръ католикъ.Но въ той же самой драмѣ Порція говоритъ Шейлоку: "жидъ, ты на правосудье ссылаешься, но взвѣсь мои слова: когда бы всегда законы исполнялись съ буквальностью, никто-бъ изъ насъ не могъ спасти себя" (none of us should see salvation). Эти слова носятъ за себѣ печать не только протестантизма, но даже кальвинизма: они заключаютъ въ себѣ все кальвинское ученіе о спасеніи благодатью. Въ "Генрихѣ VIII" поэтъ, объявляя о рожденіи Елизаветы, предсказываетъ, что въ царствованіе этой королевы люди "твори, а земли познаютъ" (God shall be truly known). Но указываютъ-ли эти слова, что Шекспиръ былъ протестантъ? А между тѣмъ Ріо написалъ очень интересную книгу, въ которой доказываетъ католицизмъ Шекспира. Съ другой стороны Степферъ (Shakespeare et l'Autiquité) полагаетъ, что какъ тѣ, такъ и другіе не правы: по его мнѣнію, Шекспиръ вышелъ изъ протестантизма съ тѣмъ, чтобы далеко оставить за собой обѣ эти церкви. Во всякомъ случаѣ, вопросъ остается открытымъ и за неимѣніемъ офиціальныхъ документовъ, едва-ли можетъ быть когда-либо рѣшенъ путемъ ссылокъ на произведенія Шекспира.}. Во всякомъ случаѣ, нельзя не придти къ заключенію, что въ прежнее время критика была слишкомъ довѣрчива, теперь она слишкомъ подозрительна. Но если обратить вниманіе на то, что бэконовская теорія возникла въ Америкѣ, въ этой класической странѣ всякихъ мистификацій, то мы невольно придемъ къ заключенію, что "beconian claim" не болѣе, какъ "humbug" (фарсъ), -- слѣдуя американскому же выраженію. Тѣмъ не менѣе этотъ фарсъ доказалъ суету прежнихъ критическихъ пріемовъ и указалъ новую цѣль: желаніе возсоздать нравственную физіономію Шекспира на основаніи его же произведеній. Сонеты въ этомъ случаѣ служатъ коментаторамъ неисчерпаемымъ источникомъ для раскрытія психической жизни поэта въ бурный періодъ его молодости; его нравственную личность одни видятъ въ Гамлетѣ, другіе въ Генрихѣ V, третьи въ Просперо ("Буря"), а нѣкоторыя черты и особенности его натуры усматриваются въ меланхоліи Жака (As you like it), въ мизантропіи Тимона, въ сосредоточенности Винченціо ("Мѣра за мѣру"). Позволю себѣ сказать нѣсколько словъ объ этомъ обстоятельствѣ.
Извѣстна теорія, отожествляющая Шекспира съ Гамлетомъ. Гервинусъ предложилъ другую теорію: онъ отожествляетъ Шекспира съ Генрихомъ V. Эдуардъ Доуденъ, професоръ англійской литературы въ дублинскомъ университетѣ, вице-президентъ новаго Шекспировскаго общества, недоволенъ ни той, ни другой. Въ книгѣ: Shakspere: а critical study of his mind und art", онъ соединяетъ обѣ теоріи въ одну, очень остроумную. По отношенію къ Шекспиру существуетъ два парадокса: по мнѣнію однихъ, онъ былъ первобытнымъ геніемъ, "свободнымъ отъ путъ разудка и нравственности", но мнѣнію другихъ, онъ были нѣчто въ родѣ продавца поэзіи, ловкій въ дѣлахъ, заботясь лишь о томъ, чтобы нажить состояніе. Доуденъ соединяетъ оба парадокса. Онъ замѣчаетъ, между прочимъ, что еще въ 1604 году Шекспиръ, поселившись окончательно въ Стратфордѣ, подалъ жалобу на нѣкоего Филипа Роджерса, который долженъ былъ ему одинъ фунтъ стерлинговъ, пятнадцать шилинговъ и десять пенсовъ, -- случай характеристичный, доказывающій, что Шекспиръ очень хорошо зналъ цѣнность денегъ и что онъ имѣлъ весьма твердое убѣжденіе, что во всей вселенной было только одно законное мѣсто для этихъ денегъ, -- въ карманѣ Вильяма Шекспира. Но, прибавляетъ Доуденъ, въ этомъ же самомъ году Шекспиръ пишетъ "Отелло" и думаетъ и "королѣ Лирѣ". Забота о деньгахъ не мѣшала ему созерцать короля Лира въ его трагической судьбѣ и Отелло, терзаемаго ревностью. Професоръ заключаетъ, что Шекспиръ жилъ разомъ въ двухъ мірахъ, -- въ мірѣ конечномъ, практическомъ, положительномъ и въ мірѣ идеальномъ и безконечномъ. Онъ умѣлъ согласовать ихъ и силою энергіи удержать это согласіе, необходимое, по его мнѣнію. Естественнымъ, природнымъ стремленіемъ Шексопра было теряться въ безконечности мысли и въ безконечности страсти. проза жизни не привлекала его и только силою воли онъ иногда подчинялся ей. Всѣ его произведенія не болѣе, какъ продолжительное ученіе, личный этюдъ, которымъ онъ научаетъ самаго себя, противупоставляя идеалистамъ, мечтателямъ, натурамъ страстнымъ и экзальтированнымъ. которыхъ судьба погибнуть, -- людей практическихъ, дѣятельныхъ. Нельзя сказать вмѣстѣ съ Гервинусомъ, что Шекспиръ больше любитъ Генриха V, чѣмъ Гамлета; напротивъ, всѣ его сердечныя симпатіи на сторонѣ Гамлета, но Генриха V онъ болѣе уважаетъ. Любимцы Шекспира -- Гамлетъ, Ромео, Брутъ, Тимонъ и всѣ жертвы идеала; но сознательное поклоненіе онъ переноситъ на Генриха V, Тезея, Гектора, Фортинбраса, Алкивіада и всѣхъ героевъ дѣйствительности. Если Шекспиръ былъ строгъ къ идеалистамъ, то только потому, что чувствовалъ свою собственную слабость къ нимъ; если онъ обнаруживаетъ уваженіе (нѣсколько холодное) къ людямъ энергіи и дѣятельности, то только потому, что самъ онъ не былъ такимъ человѣкомъ. Онъ страстно любитъ Тимона и Гамлета,-- потому что оба они имѣютъ одну общую съ нимъ натуру; онъ уважаетъ Алкивіада и Фортинбраса, потому что желаетъ походить на нихъ. Можетъ быть, скажутъ, что подобнаго рода изслѣдованія не имѣютъ серьезной цѣнности и что Шекспиръ, какъ поэтъ. по преимуществу, объективный, никогда не обнаруживаетъ себя въ своихъ произведеніяхъ, но это не совсѣмъ такъ: Шекспиръ былъ такимъ же человѣкомъ, какъ и всѣ мы; къ тому же поэзія по существу своему не можетъ быть безличной: нельзя предположить чтобы авторъ никогда не обнаруживалъ себя хотя-бы въ выборѣ сюжетовъ. Почему, напр., въ извѣстную эпоху своей жизни Шекспиръ, по преимуществу, пишетъ комедіи веселыя и блестящія? Почему въ другую эпоху онъ занятъ трагедіями? Не слѣдуетъ-ли заключить, что это предпочтеніе зависѣло отъ двухъ различныхъ состояній его нравственнаго я? Ни Гомеръ, ни Шекспиръ не могли отрѣшиться отъ самихъ себя, благодаря какому-то трансцендентальному свойству генія ("even Shakspere cannot transcend himself", -- Доуденъ). Личность поэта всегда присутствуетъ на днѣ всѣхъ его художественныхъ проявленій, потому что художественное творчество есть по преимуществу только проявленіе индивидуальности и личности. Все дѣло, слѣдовательно, заключается только въ томъ, чтобы открыть эту индивидуальность. По отношенію къ Шекспиру это чрезвычайно трудно, но возможно. Въ этомъ исканіи человѣка, его мысли, его нравственнаго я, его индивидуальности въ произведеніяхъ его творческаго генія заключается, по моему мнѣнію, дѣйствительная цѣль современной Шекспировской критики. Субъективизмъ нѣмецкой критической метафизики никого болѣе не соблазняетъ, онъ надоѣлъ до пресыщенія, оказался безплоднымъ и привелъ въ нелѣпостямъ, отъ которыхъ открещиваются сами-же нѣмцы. Сухія историко-археологическія изслѣдованія англичанъ оказались по меньшей мѣрѣ столь же безплодными: англичане сдѣлали много открытій фактически цѣнныхъ и важныхъ, но для пониманія Шекспира не сдѣлали почти ровно ничего. Остается, слѣдовательно, только современный критическій методъ; искать человѣка въ его произведеніяхъ,
На сколько этотъ методъ важенъ, я постараюсь доказать на "Цимбелинѣ", къ которому и возвращаюсь послѣ этого длиннаго отступленія.
V.
Критикой довольно прочно установилось мнѣніе, что "Буря", есть нѣчто въ родѣ поэтическаго завѣщанія Шекспира. Просперо, характеръ котораго такъ тщательно обработанъ, полный снисхожденія къ слабостямъ другихъ, добродушный, но въ то же время и твердый, эта смѣсь высокаго ума, ироніи, доброты, по мнѣнію критики, указываетъ на то, чѣмъ былъ Шекспиръ въ послѣдніе годы жизни. Испытавъ много страданій, покончивъ борьбу съ жизнью, въ началѣ XVII столѣтія онъ достигъ, наконецъ, полной душевной ясности. Тогда-то именно онъ покидаетъ, подобно Просперо, всякую горечь противъ людей, разсматриваетъ людей и жизнь съ высоты, такъ сказать, птичьяго полета и, среди борьбы человѣческихъ страстей, которыя онъ такъ чудесно изучилъ и въ такомъ совершенствѣ выразилъ, -- его воображеніе и фантазія успокоились. "Буря" -- единственная пьеса, которая совершенно ясно выражаетъ это душевное настроеніе. Она, если можно такъ выразиться, вѣнчаетъ его жизнь. Тутъ Шекспиръ прощается съ міромъ, онъ ломаетъ, какъ и герой его, свой волшебный жезлъ и уединяется въ Стратфордѣ. Волшебникъ, столько разъ удивлявшій міръ творчествомъ своего генія, оставляетъ навсегда блестящую сцену своей славы. "Исчезли всѣ мои очарованья и мало силъ осталось у меня; хоть и мое тѣ силы достоянье, но, -- знаю я, -- не много въ нихъ огня. Теперь судьбой моей распоряжайтесь, -- увижу-ли Неаполь съ вами я? О! здѣсь меня, молю, не покидайте, здѣсь безъ людей больна душа моя! Я получилъ назадъ мое владѣнье и брату я, обманщику, простилъ. Разруште же мое вы заключенье, у васъ на то въ рукахъ довольно силъ. Позвольте ждать, что сладкое дыханье участья наполнитъ парусъ мой: не сбудется безъ васъ мое желанье вамъ нравиться, вамъ угодить собой. Я помощи духовъ и чаръ лишился и мнѣ-бъ пришлось въ отчаянье придти, когда-бъ молитвой я не укрѣплялся, когда-бъ не ждалъ участья въ васъ найдти! Молитва такъ глубоко проникаетъ и такъ сильна, что грѣшниковъ отъ мукъ освобождаетъ собой она. Согласны-ль вы? Какъ небо преступленья вамъ всѣмъ проститъ, такъ и меня пусть ваше снисхожденье освободитъ" {Эпилогъ, произносимый Просперо въ концѣ "Бури". Переводъ г. Сатина.}.
Въ этомъ удивительномъ "заключеніи" нельзя не чувствовать личнаго акцента. Читатель знаетъ, что здѣсь говоритъ не Просперо, а самъ поэтъ, уставшій отъ жизни, можетъ быть, надорванный ею, мало надеждъ уносящій съ собой, но любящій людей, хотя по прежнему скептически къ нимъ относящійся. Долгое и страстное изученіе ихъ уничтожили всѣ его илюзіи, разбили, можетъ быть, и личные его идеалы, къ которымъ онъ стремился въ дни своей юности, когда писалъ свои веселыя комедіи, но всѣ эти испытанія не ожесточили его, а напротивъ, примирили. ("Мужчины мнѣ скучны, -- говоритъ въ одномъ мѣстѣ Гамлетъ, -- и женщины тоже" ("man delights not nie; no nor woman neither"). Таково именно его теперешнее душевное состояніе; но это уже не прежнее "разочарованіе" Гамлета, когда этотъ герой разочарованія говорилъ: "какъ пошло, пусто, плоско и ничтожно въ глазахъ моихъ житье на этомъ свѣтѣ! Презрѣнный міръ! ты -- опустѣлый садъ, негодныхъ травъ пустое достоянье!" {How weary, atale, flat, and unprofitable -- seem to me all the uses of this world! Fye on't! О fye! 't ia au uuwee ded garden, that grows to seed; things rank, and gross in nature, possess it merely.} Напротивъ, теперь періодъ гамлетовскаго разочарованія безвозвратно прошелъ: онъ уже не смотритъ на міръ, какъ на садъ негодныхъ травъ, только этотъ міръ потеряли для него свою привлекательность; мужчины и женщины ему интересны, но только какъ предметъ наблюденія. Разсматриваемая съ этой точки зрѣнія "Буря"", дѣйствительно, раскрываетъ передъ нами весь душевный, вѣчный міръ поэта и даетъ ключъ къ пониманію всей его жизни.