Но въ "Бурѣ" мы видимъ одного лишь человѣка. Нѣтъ-ли другого произведенія Шекспира, въ которомъ бы "поэтъ" выразился по преимуществу? И если "Буря", -- его "духовное" завѣщаніе, то не найдется ли другого, "художественнаго" завѣщанія? Если въ "Бурѣ" Шекспиръ объясняетъ себя, свое міровозрѣніе, свое нравственное я, свои душевныя стремленія, свои идеальныя побужденія, то не найдется ли въ другой пьесѣ того же періода объясненія его художественныхъ идеаловъ? Я думаю, что такая пьеса есть и пьеса эта -- "Цимбелинъ". Съ этой точки зрѣнія, если не ошибаюсь, "Цимбелинъ" никогда не былъ еще разсматриваемъ и поэтому здѣсь я позволю себѣ коснуться этого предмета въ общихъ чертахъ, оставляя излишнія подробности и не входя въ детали.
Еще Гервинусъ замѣтилъ, что содержаніе "Цимбелина" во многомъ похоже на содержаніе "Лира". Онъ состоитъ изъ двухъ различныхъ дѣйствій, заимствованныхъ изъ двухъ, далеко другъ отъ друга отстоящихъ источниковъ. Дѣйствіе это, какъ и въ "Лирѣ", опирается на болѣе широкую основу государственной жизни. Тоже самое можно сказать и относительно широты объема, богатства фактовъ и происходящаго отсюда эпическаго характера этихъ драмъ. И въ "Цимбелинѣ" и въ "Лирѣ" дѣйствіе происходитъ въ языческій періодъ коренного населенія Британіи. Но аналогію между "Цимбелиномъ" и "Лиромъ" можно продолжать и дальше. Эта аналогія замѣчается какъ въ общемъ, такъ и въ частностяхъ; но замѣтивъ ее, мы невольно обращаемъ вниманіе и на то, что "Цимбелинъ" заключаетъ въ себѣ элементъ не только "Лира", а и другихъ произведеній Шекспира: "Макбета", "Бури", "Отелло" и вообще элементы всего того цикла, который групируется вокругъ "Генриха V", съ почти абсолютнымъ исключеніемъ элементовъ гамлетовскаго цикла.
Дѣло въ томъ, что всѣ произведенія Шекспира можно сгрупировать вокругъ двухъ основныхъ типовъ; представителемъ перваго типа можетъ служить "Гамлетъ": это циклъ тѣхъ произведеній, въ которыхъ сознательно или безсознательно отражается вліяніе Монтэня, скептическій взглядъ на міръ, разочарованіе, меланхолія Жана, нѣсколько грустная сосредоточенность Винченціо, мизантропія Тимона Афинскаго, созерцательность Брута. Представителемъ второго типа является "ГенрихъѴ"; къ этому циклу относятся почти всѣ историческія хроники, большинство комедій, "Макбетъ", "Антоній и Клеопатра", "Коріоланъ", "Отелло" и другія. Въ первомъ циклѣ мы видимъ такой идеальный мужской характеръ, какъ характеръ Брута, во второмъ еще болѣе идеальный женскій характеръ Иможены. Такъ что Цимбелинъ и Иможена резюмируютъ, такъ сказать, весь этотъ циклъ, захватывая кое что и изъ перваго гамлетовскаго цикла, и представляютъ въ крайне сконцентрированномъ видѣ все художественное міровозрѣніе Шекспира. Читая "Цимбеллна" точно кажется, что Шекспиръ на закатѣ своей жизни вздумалъ мысленно обозрѣть всѣ созданія своего творчества, весь идеальный міръ его фантазіи и резюмировать его въ одномъ, уже окончательномъ на этотъ разъ, произведеніи.
И въ самомъ дѣлѣ, не можетъ быть сомнѣнія въ тонъ, что Иможена резюмируетъ собою всѣхъ прежнихъ шекспировскихъ женщинъ. Она для Шекспира идеалъ женщины. Эту особенность замѣтила еще мистрисъ Джемсонъ ("Shakspeare's heroines"). "Другіе характеры шекспировскихъ женщинъ, говоритъ она, -- болѣе драматичны, болѣе поэтичны, болѣе блестящи и сильны, но ни одна изъ его героинь не такъ совершенна, какъ Иможена, если взять ее не какъ героиню, а какъ отдѣльный типъ. Порція и Джульета рисуются въ воображеніи съ большею силою, съ болѣе рѣзкими оттѣнками свѣта и тѣни; Віола и Миранда съ болѣе воздушною деликатностью; но ни одинъ женскій портретъ не можетъ быть сравнимъ съ Иможеной, какъ женщиной; ни въ одномъ нѣтъ такого разнообразія красокъ, соединенныхъ съ такою поразительною гармоніей. Въ ней мы находимъ воплощеніе юношеской нѣжности, юношеской фантазіи, очаровательную грацію, цвѣтущую красоту, умственную ясность. Въ "Отелло" и "Зимней сказкѣ" интересъ, возбуждаемый Дездемоной и Герміоной, раздѣляется между другими, но въ "Цимбелинѣ" Иможена есть свѣтлый ангелъ, одно присутствіе котораго освѣщаетъ и оживляетъ всю пьесу. Хотя характеръ ея обработанъ тщательнѣе, полнѣе, болѣе развитъ во всѣхъ своихъ частяхъ, чѣмъ характеръ Дездемоны и Герміоны, но за то положеніе ея далеко не столь выгодно, не столь эфектно, какъ положеніе трагическое этихъ героинь. Иможена, какъ и Джульета, производитъ на насъ впечатлѣніе чрезвычайной простоты вмѣстѣ съ самой удивительной сложностью. Чтобы вполнѣ понять ее, мы должны взять нѣкоторыя выдающіяся черты изъ нѣсколькихъ характеровъ и смѣшать ихъ. Мы должны взять романтическій энтузіазмъ Джульеты, вѣрность и постоянство Елены, чистоту Изабелы, нѣжную доброту Віолы, самообладаніе и умъ Порціи и все это смѣшать такъ гармонично, чтобы трудно было сказать, какое качество преобладаетъ надъ другими. Но Иможена не такъ мечтательна, какъ Джульета, менѣе мужественна и умна, чѣмъ Порція, не такъ серьезна, какъ Елена и Изабела; ея достоинство не такъ внушительно, какъ достоинство Герміоны, ея покорность не такъ наивна, какъ покорность Дездемоны, и хотя она похожа на каждую изъ нихъ въ отдѣльности, но все таки стоитъ совершенно особо... Мы видимъ, что ея любовь къ Постуму перешла за предѣлы обыкновеннаго чувства, усилилась восторженной страстью, облагороженной сознаніемъ долга. Она оправдываетъ и подтверждаетъ свою любовь, правда, съ энергіей, но вполнѣ спокойно и съ женскимъ достоинствомъ. Сравните прощальную сцену прощанія Иможены съ Постумомъ, Ромео съ Джульетой и Троила съ Кресидой; сравните довѣрчивую супружескую любовь Иможены, ея глубокую, но безропотную печаль съ отчаяннымъ горемъ Джульеты и капризной печалью Кресиды. Въ любви Иможены нѣтъ ревности и она серьезно боится, что Постумъ жениться на другой послѣ ея смерти. Она говоритъ это только для того, чтобы имѣть удовольствіе слышать увѣреніе въ противномъ, какъ это дѣлаютъ многія женщины въ минуты подобныхъ изліяній. Послѣ отъѣзда Постума она не пускается въ краснорѣчивыя причитанія и ея молчаливая, переполняющая ее печаль, дѣлающая ея умъ нечувствительнымъ ко всему окружающему, изображена съ такою же силою, какъ и съ простотой. При тѣхъ же условіяхъ страшно возбужденныя чувства Джульеты и ея живое воображеніе придаютъ ея горю какую-то особенную, дикую, страстную и поэтическую силу. Намъ совсѣмъ не симпатично сердитое разочарованіе Кресиды, похожее на чувство капризнаго ребенка, потерявшаго сахарную куклу, безъ нѣжности, страсти и поэзіи; однимъ словомъ, Кресида -- типъ тѣхъ тщеславныхъ, измѣнчивыхъ, развратныхъ и безсердечныхъ женщинъ, о которыхъ говорятъ: "измѣнчивы, какъ погода". Въ поспѣшности Иможены увидѣть поскорѣе мужа видна вся ея любовь, смѣшанная съ захватывающей духъ радостью; но въ ней нѣтъ ничего похожаго на живописное краснорѣчіе, пылкое, бьющее черезъ край итальянское воображеніе Дездемоны, которая въ своемъ нетерпѣніи хотѣла бы имѣть въ своемъ распоряженіи быстрокрылыхъ голубей и быстрыхъ, какъ вѣтеръ, купидоновъ. Иможена думаетъ только о "количествѣ миль" и желаетъ "крылатаго коня"... Всѣ разсужденія, вложенныя въ уста Иможены, отличаются умомъ, правдой, нѣжностью, остроуміемъ. Слѣдующія слова напоминаютъ Джульету: "Еще я хотѣла дать ему прощальный поцѣлуй". Ея восклицаніе при распечатываніи письма похоже на глубокую нѣжность Елены: "О! какъ бы тотъ прославился астрономъ" и проч. Характеръ Иможены выдержанъ до самаго конца; необыкновенной граціей дышетъ ея полное прощеніе мужа, не дожидаясь его просьбы, когда она бросается ему въ объятія со словами: "зачѣмъ жену свою ты отвергаешь?" и ея великодушный отвѣтъ отцу на замѣчаніе, что она потеряла королевство: "о, нѣтъ, мнѣ даны два міра". Эти благородныя слова накладываютъ послѣдніе штрихи на этотъ очаровательный портретъ. Въ цѣломъ, Иможена есть соединеніе доброты, вѣрности и преданности съ извѣстной дозой страсти, ума и поэзіи, которыя придаютъ картинѣ всю ея силу и пылкость. Про нее можно сказать, что "ея личность есть рай, а ея душа -- херувимъ, оберегающій входъ въ него".
Съ мистрисъ Джемсонъ случилось тоже, что случается со всѣми, даже самыми талантливыми критиками Шекспира, когда они задаются цѣлью опредѣлить и выяснить характеръ и душевный строй того или другого героя великаго поэта: она не исчерпала всей глубины и сложности характера Иможены и съумѣла намѣтить его только поверхностно, слегка, упустивъ сотни и тысячи мелкихъ особенностей, которыя придаютъ не только красоту, но и жизненность этому удивительному характеру. Какъ бы то ни было, но заслуга мистрисъ Джемсонъ заключается въ томъ, что она первая указала на то, что въ Иможенѣ, какъ въ фокусѣ, находится элементъ всѣхъ предыдущихъ женскихъ характеровъ Шекспира. Каждая изъ прежнихъ героинь Шекспира -- вполнѣ женщина, изъ каждой бьетъ жизнь ключемъ, но въ каждой преобладаетъ та или другая особенность и черта, развившаяся на счетъ другихъ и уничтожающая такимъ образомъ гармонію и равновѣсіе. Въ Иможенѣ всѣ эти черты собраны въ одно органическое цѣлое безъ преобладанія одной надъ другою; въ ней нравственная гармонія сохранена въ полномъ совершенствѣ, возвышаясь такимъ образомъ до идеала женщины, который въ воображеніи каждаго поэта живетъ въ болѣе или менѣе полной ясности. Отсюда является то, что другія героини Шекспира могутъ казаться болѣе яркими, но ни одна не вноситъ такого высокаго нравственнаго удовлетворенія, какъ Иможена. Она именно воплощеніе того идеала женщины, который носился въ воображеніи Шекспира втеченіи всей его жизни, которыя обнаруживался неполно и частично прежде и который теперь, на закатѣ его жизни, предсталъ передъ нимъ во всей своей чарующей ясности. Иможена для Шекспира то же, что Беатриче для Данте.
Но не только Иможена имѣетъ этотъ сборный, идеальный характеръ. Всѣ другія дѣйствующія лица "Цимбелина" представляютъ тоже самое. Супруга Цимбслина очерчена только слегка, мимоходомъ, но не резюмируетъ-ли она собою леди Макбетъ? Честолюбіе, жертвующее всѣмъ для своего удовлетворенія -- вотъ отличительныя черты жены Цимбелина и коудорскаго тана. Женщина по преимуществу честолюбивая, но не тщеславная, съ крайне твердымъ характеромъ, неумолимая къ людямъ, неразборчивая на средства для достиженія цѣли, точно также, какъ и леди Макбетъ, -- королева задумала доставить престолъ послѣ смерти мужа своему сыну, Клотену, а для этого представляется одно только средство: женить его на дочери короля, единственной его наслѣдницѣ послѣ потери сыновей, на Иможенѣ. Леди Макбетъ точно также преслѣдуетъ туже самую цѣль, -- престолъ, но только для своего мужа. Придворные рисуютъ королеву, какъ хитраго дьявола, который ежечасно куетъ новыя козни, какъ женщину, которая все подавляетъ своею головою. Дальновидная преднамѣренность всѣхъ ея шаговъ и ея холодная безсовѣстность открываются намъ въ одно и то же время; когда мы видимъ, какъ продолжительно она притворяется передъ своимъ врачемъ, будто ее безпрестанно занимали травы и ихъ свойства, и все это для того только, чтобы, оставаясь внѣ всякихъ подозрѣній, достигнуть въ концѣ концовъ искуства приготовлять медленно дѣйствующіе яды. Властолюбіе и честолюбіе объясняютъ ея злобу, а глубокое лицемѣріе скрываетъ всѣ эти движущія пружины и ихъ дѣйствія. Не тотъ-же ли самый психическій механизмъ представляетъ собою леди Макбетъ? Къ сожалѣнію, и здѣсь неумѣренные эксцесы нѣмецкой критики только запутали дѣло. Еще Гейне замѣтилъ это, Онъ между прочимъ съ обычнымъ своимъ остроуміемъ пишетъ: "извѣстность леди Макбетъ, втеченіи двухъ столѣтій считавшейся весьма злою особою, лѣтъ двѣнадцать тому назадъ очень измѣнилась въ Германіи къ ея выгодѣ. Благочестивый Францъ Горнъ въ "Conversations Blatt" Брокгауза, замѣтилъ, что бѣдная леди до сихъ поръ была совершенно непонята, что она очень любила своего мужа и вообще была полна самыхъ нѣжныхъ чувствъ. Скоро это мнѣніе постарался подтвердить Людвигъ Тикъ всею своею ученостью и философскою глубиною, и не такъ еще давно мы видѣли, какъ г-нъ Штокъ, на придворной королевской сценѣ, до такой степени нѣжно ворковала, подобно кроткой голубицы, въ роли леди Макбетъ, что ни одно сердце въ Берлинѣ не могло остаться спокойнымъ, слыша такіе нѣжные звуки, и много прелестныхъ глазъ проливали слезы при видѣ доброй леди Макбетъ. Это случилось, какъ мы сказали, лѣтъ двѣнадцать тому, во время кроткой реставраціи, когда мы ощущали такъ много любви въ нашемъ тѣлѣ. Послѣ того случилось очень большое банкротство и если теперь мы не чувствуемъ къ нѣкоторымъ коронованнымъ особамъ особенной любви, заслуживаемой ими, тонъ томъ виноваты люди, которые, какъ шотландская королева, въ періодъ реставраціи совершенно истратили любовь нашего сердца. Я не знаю, признаютъ ли до сихъ поръ въ Германіи такую симпатичность къ вышеупомянутой леди. Со времени іюльской революціи взглядъ на многія вещи измѣнился и, можетъ быть, даже въ Берлинѣ съумѣли наконецъ догадаться, что добрая леди Макбетъ была очень злая бестія". Въ настоящую минуту я думаю взглядъ Гейне раздѣляется всѣми. Леди Макбетъ -- натура извращенная, подавленная одной лишь страстью -- честолюбіемъ и для этой страсти пожертвовавшая всѣмъ человѣческимъ: "Кормила я и знаю, какъ дорого для матери дитя; но я безъ жалости отторгла-бъ грудь отъ нѣжныхъ, улыбающихся губокъ и черепъ бы, навѣрно, раздробила, когда-бъ клялась, какъ клялись тѣ", -- говоритъ она мужу. Этой захватывающей, кипучей страсти нѣтъ въ женѣ Цимбелина, но элементы натуры тѣ же самые. Вся разница заключается только въ томъ, что въ женѣ Цимбелина смягчены и доведены до минимума особенности характера леди Макбетъ; они, такъ сказать, сжаты въ миньятюру, только указаны, но не докончены. И когда ты вспомнимъ Реганну, Гонерилью, Констанцію, Mapгариту, Клеопатру, мать Гамлета, то мы убѣдимся, что разбросанныя черты одного и того же типа, наиболѣе ярко выраженныя въ леди Макбетъ, были собраны Шекспиромъ въ одно органическое цѣлое въ лицѣ жены Цимбелина, но въ мягкихъ, едва намѣченныхъ краскахъ.
VI.
Намъ кажется, что то, что справедливо по отношенію къ женскимъ характерамъ "Цимбелина", справедливо также и по отношенію къ мужскимъ характерамъ этой пьесы. И тутъ, и тамъ мы замѣчаемъ одинъ и тотъ же пріемъ: въ "Цимбелинѣ" Шекспиръ не создаетъ новые характеры, не знакомитъ насъ съ новыми, еще незамѣченными имъ особенностями человѣческой натуры, а какъ бы повторяетъ только то, что прежде было уже имъ замѣчено въ отдѣльныхъ этюдахъ изученія человѣческой души. Но тутъ онъ не только повторяется, а резюмируетъ, групируетъ въ одномъ типическомъ, т. е. идеальномъ фокусѣ то, что раньше онъ изучалъ отдѣльно.
Это между прочимъ видно даже на королѣ Цимбелинѣ. Совершенно несправедливо мнѣніе, будто бы эта фигура блѣдна и слишкомъ эскизно нарисована. Напротивъ того, не боясь ошибиться, можно сказать, что король Цимбелинъ -- одна изъ самыхъ дѣльныхъ и полныхъ шекспировскихъ фигуръ, написанныхъ съ изумительнымъ изяществомъ, хотя далеко недоконченная. Въ сравненіи съ своей женой -- онъ дрянная тряпка, человѣкъ безъ характера и безъ воли, но самодуръ, испорченный властью, съ необузданными проявленіями темперамента, съ внезапными упадками духа, съ колебаніями ума, съ извращенностью сердца. Въ его мозгу существуетъ ясно тотъ же самый органическій порокъ, развитіе котораго привело Лира къ безумію. И въ самомъ дѣлѣ, не напоминаетъ-ли вамъ Цимбелинъ -- короля Лира? Если мы только забудемъ о состраданіи, внушаемомъ намъ великимъ несчастіемъ, если мы оставимъ въ сторонѣ событія, первою причиною которыхъ былъ Лиръ, но которыя погубили его, если мы обратимъ вниманіе на основныя черты его характера независимо отъ тѣхъ или другихъ условій его жизни, то сейчасъ же замѣтимъ поразительное сходство его съ Цимбелиномъ. Цимбелинъ это -- прототипъ Лира. Въ Лирѣ мы видѣли тоже отсутствіе характера, тѣже колебанія воли и ума, ту-же необузданность темперамента, тоже самодурство. Отношенія Цимбелина къ Иможенѣ -- почти буквальное повтореніе отношеній короля Лира къ Корделіи. Какъ Лиръ Корделію, такъ Цимбелинъ ненавидитъ Иможену, которая не исполнила его воли; онъ преслѣдуетъ ее, мучаетъ; но, подобно Лиру, замѣтивъ, что послѣ потери Иможены все рушится вокругъ него, Цимбелинъ возвращается къ Иможенѣ и въ немъ снова воскресаетъ къ ней любовь: "Но, дочь моя! ты вправѣ мнѣ сказать, что я безумецъ былъ: твое несчастіе то подтвердило. Помоги намъ небо""! Король Лиръ -- только самое яркое проявленіе типа, съ которымъ Шекспиръ часто встрѣчался и основныя черты котораго съ изумительной полнотой соединилъ въ Цимбелинѣ. Леонатъ (въ "Зимней сказкѣ"), король Джонъ, король Ричардъ III, король Генрихъ VI, король Генрихъ VIII, король Клавдій (въ "Гамлетѣ"), -- не болѣе, какъ разновидности одного и того же типа, воплощеннаго Шекспиромъ въ Цимбелинѣ.
Въ той же самой мѣрѣ Постумъ есть не болѣе, какъ ослабленная, но чрезвычайно поэтическая реминисценція Отелло. Благородство натуры, великіе порывы сердца, рыцарскія черты характера, великодушіе, все, чѣмъ Отелло такъ симпатиченъ намъ и что встрѣчаемъ мы въ той же степени и въ Постумѣ, -- все это разомъ жертвуется для удовлетворенія ревности въ одинаковой степени Отелло и Постумомъ. Ядъ, существующій въ сердцѣ Отелло, заражаетъ также и Постума и приводитъ къ тому же нравственному паденію. Отелло собственноручно убиваетъ Дездемону, Постумъ приказываетъ ее убить и не его вина, если Пизаніо не исполняетъ приказанія. "О, мщеніе! мщеніе! Она отъ ласкъ законныхъ устранялась, воздержанности просила у меня и розовой стыдливостью своей воспламенять могла бы и Сатурна; она была, казалось мнѣ, чиста, какъ свѣтъ, не знавшій солнечныхъ луней. О, дьяволы!... Іахимо желтый, -- въ часъ, не правда-ли? -- нѣтъ, скорѣе, -- въ мигъ: едва-лишь успѣлъ промолвить слово, точно вепрь откормленный, прохрюкалъ: "О!" -- и овладѣлъ! Препятствіе одно нашелъ онъ, что думалъ, какъ могла бы она его сдержать, и что могло препятствовать ему. О, еслибъ мнѣ все женское въ себѣ искоренить! Въ мужчинахъ нѣтъ, клянусь, такихъ порочныхъ наклонностей, какъ въ женщинѣ: обманъ -- есть свойство женщинъ; лесть и лживость -- ихъ же; плотская страстность -- ихъ же; мщеніе -- ихъ же коварство, скупость, честолюбье, спѣсь, предательство, измѣнчивость, капризы, -- все, что клеймимъ названіемъ порока, что аду лишь извѣстно одному -- все это ихъ, иль частью, иль вполнѣ, -- вѣрнѣе, что вполнѣ, за тѣмъ, что въ нихъ нѣтъ постоянства даже и въ порокахъ; одинъ изъ нихъ, прожившій только мигъ, смѣняется другимъ еще моложе. Я стану противъ нихъ -- и загремятъ проклятья... Нѣтъ, чтобъ насытить мщеніе, хочу молить, дать волю ихъ влеченью: сильнѣе кары не найдетъ и адъ!" {Переводъ Ф. Миллера.} Кто это говоритъ? не Отелло-ли, подстрекаемый Яго, въ минуту пароксизма ревности? Нѣтъ, это говоритъ Постумъ, тотъ самый Постумъ, котораго мы привыкли видѣть въ самыхъ идеальныхъ чертахъ, въ самыхъ благородныхъ стремленіяхъ, въ самыхъ возвышенныхъ порывахъ сердца. Очевидно, что натура Постума, та же кипучая, безгранично страстная натура Отелло, котораго, не смотря на все, мы любимъ именно потому, что онъ такъ много страдалъ и такъ глубоко чувствовалъ. Но развѣ не тѣ же самыя психическія данныя встрѣчаемъ мы въ Леонатѣ ("Зимняя сказка"), въ Троилѣ; развѣ не такая же лично безграничная страсть наполняетъ сердце Koріолана, Антонія, и развѣ Постумъ не прототипъ, по преимуществу, страстной натуры, "не знающій путъ разума"? Какъ совершенно вѣрно замѣтилъ Гервинусъ, въ характерѣ Постума, какъ и въ характерѣ Отелло, нѣтъ той ровной, общительной веселости, которая обыкновенно перемежается счастливымъ сангвиническимъ легкомысліемъ; серьезный отъ природы, онъ постоянно склоненъ былъ къ меланхоліи, даже безъ всякаго повода. Какъ Отелло, ему приходилось возводить взоры на свою возлюбленную и считать себя пренебреженнымъ за свое относительно низкое происхожденіе. Въ обоихъ вопреки ихъ величавому спокойствію все-таки бьется страстная жилка и на нее-то и расчитывали Яго и Іахимо. Какъ для Отелло -- носовой платокъ, такъ для Постума браслетъ служатъ мнимою уликою. Какъ Отелло, такъ и Постумомъ овладѣваетъ ненависть и презрѣніе къ людямъ. Какъ въ Отелло, такъ и въ Постумѣ гармоническая его природа приходитъ въ хаотическое состояніе, при которомъ онъ является болѣе несчастнымъ, нежели заслуживающимъ наказанія. Совершенно также, какъ и Отелло, онъ съ бѣшенствомъ приводитъ себѣ на мысль чувственно-безобразныя представленія, отвратительно-сладострастную картину быстрой побѣды желтаго Іахимо надъ существомъ, которое онъ зналъ за существо идеальной чистоты. Его ненависть надаетъ на весь женскій полъ; все дурное въ мужчинѣ кажется ему лишь наслѣдственнымъ отъ женщины; всѣ пороки и грѣхи кажутся ему собственностью женщины. Подобно Отолло, онъ обрекаетъ мнимую преступницу на жертву за свою незапятнанную честь все въ томъ же раздраженіи своей нравственной природы, которое замѣчалось въ немъ и прежде. Читатель видитъ, до какой степени аналогія эта полна. Постумъ -- повтореніе портрета Отелло, но Гервинусъ не замѣтилъ, что повтореніе это -- намѣренно ослабленное по тонамъ и что Постумъ не болѣе какъ реминисценція Отелло. Тотъ же пріемъ употребленъ Шекспиромъ и при созданіи Іахимо, который является реминисценціей Яго; но Яго -- портретъ во весь ростъ, маслянными красками, написанный въ манерѣ Рембрандта, а Іахимо -- изящная, тонко отдѣланная акварель. Что такое Яго? Онъ -- солдатъ, побывавшій понемногу вездѣ, отъ Сиріи до Англіи; всѣ ужасы воины XVI столѣтія онъ видѣлъ собственными глазами, встрѣчался со всѣми подонками человѣческаго рода, со всѣми chevaliers d'industrie, со всѣми авантюристами, которые изъ воины сдѣлали професію и переходили отъ одной стороны къ другой, гдѣ имъ платили дороже. Немудрено поэтому, что онъ создалъ себѣ и соотвѣственную философію и совершенію отрѣшился отъ всякихъ предразсудковъ. "О, мои доброе имя! мое доброе имя!" восклицаетъ обезчещенный Касіо.-- "Доброе имя? -- отвѣчаетъ Яго, -- это не болѣе, какъ пустая фраза. А я, честное слово, подумалъ, что вы получили какую нибудь тѣлесную рану; отъ нея больше вреда, чѣмъ отъ потери добраго имени!" Что же касается женщинъ, то онъ съ ними обращается, какъ человѣкъ, хорошо знакомый съ продажей невольницъ. О любви Дездемоны онъ разсуждаетъ такъ, какъ разсуждалъ бы о любви кобылы и тутъ же налагаетъ цѣлую экспериментальную теорію крайняго цинизма. Дездемона проситъ его сказать нѣчто въ похвалу женщинъ. Онъ отвѣчаетъ ей сальностями. Она настаиваетъ и проситъ его представать себѣ хотя въ воображеніи совершенно цѣломудренную женщину. "Если такая есть, отвѣчаетъ Яго, -- то она годна только на то, чтобы выкармливать глупцовъ и разливать пиво!" "О, благородная дама, говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ, -- не требуйте, чтобы я кого нибудь хвалилъ; я, -- ничего, если не критикую" ("To suckle fools and chronicle small beer... О gentle lady do not put me to't, for sam nothing, if not critical"). Это выраженіе даетъ ключъ къ пониманію характера Яго. Онъ презираетъ человѣка; для него Дездемона -- чувственная дѣвчонка, Касіо -- Фразеръ, Отелло -- бѣшенный быкъ, Родриго -- оселъ. Онъ забавляется тѣмъ, что приводитъ въ столкновеніе ихъ страсти. Но черта, сближающая его съ Мефистофелемъ, -- это страшная рѣзкость и непоколебимая логика, которыми онъ оправдываетъ это презрѣніе, прибавьте къ этому удивительное дьявольское остроуміе, привычки лицемѣрія, хладнокровія, ненависть, терпѣніе, выносливость, пріобрѣтенныя жизнью авантюриста, и вы поймете, какимъ образомъ Шекспиръ съумѣлъ превратить абстрактнаго злодѣя въ живое лицо и почему ужасная месть Яго -- не болѣе, какъ роковое послѣдствіе его натуры, его прошедшей жизни и его казарменнаго воспитанія.