Я уже сказалъ, что Яго -- портретъ во весь ростъ, написанный въ манерѣ Рембрандта. Въ этомъ отношеніи Іахимо невозможно сравнивать съ нимъ; онъ -- миньатюра въ сравненіи съ колосальностью Яго, но миньятюра, въ которой столько же творческаго генія. И обѣ эти фигуры чрезвычайно похожи другъ на друга. То, что въ Яго сдѣлали привычки казарменной жизни, то въ Іахимо объясняется средой, въ которой онъ вертится: онъ пошлякъ и франтъ XVI столѣтія; у него нѣтъ за душой ни идеаловъ, ни высокихъ стремленій, ничего, что бы облагораживало его. Онъ весь погруженъ въ элегантную распущенность эпохи разврата и пониженія характеровъ. Въ сущности, онъ также презираетъ человѣчество, какъ и Яго, но только въ этомъ презрѣніи гораздо болѣе тщеславія, чѣмъ страсти. Доброе имя женщины для него такой же пустякъ, какъ и для Яго; но то, что Яго дѣлаетъ изъ ненависти, онъ дѣлаетъ изъ простого тщеславія, ради того, чтобы похвалиться своей мнимой побѣдой. Но оба они одинаково ловки и одинаково лицемѣрны. Онъ начинаетъ, также какъ и Яго, хитрыми инсинуаціями, прежде чѣмъ раскрыть свои карты; онъ, такъ сказать, пробуетъ почву прежде, чѣмъ откровенно высказаться и предлагаетъ свою любовь только тогда, когда думаетъ, что успѣхъ несомнѣненъ. Но замѣтивъ, какъ грубо онъ ошибся въ своихъ расчетахъ, онъ дѣлаетъ внезапный вольтъ-фасъ и снова надѣваетъ маску дружбы и чести. Тутъ аналогія полная, не только въ средствахъ, но и въ основаніи Яго и Іахимо одна и та же натура, но каждый изъ нихъ поставленъ въ особыя условія и каждый слѣдуетъ импульсу, данному ему окружающей средой.
Наконецъ, Клотенъ есть прототипъ Калибана (въ "Бурѣ") и Аякса. "Этотъ характеръ (Клотена), замѣчаетъ Гервинусъ, -- многіе называли устарѣлымъ и ничего невыражающимъ: мнѣ кажется, что, будучи такъ ярко обрисованъ, онъ можетъ служить вѣчнымъ типомъ человѣка, выросшаго въ ничтожествѣ и воспитавшаго въ себѣ грубую надменность; человѣка, надутаго своими привилегіями, дворянствомъ и придворнымъ положеніемъ. Снимковъ съ этого типа надо искать въ юнкерскомъ и офицерскомъ званіи; тамъ, по крайней мѣрѣ, увидала ихъ миссъ Сюардъ, судя по одному ея письму. Въ одномъ своемъ знакомомъ капитанѣ нашла она точно такую же ничего не выражающую мрачность физіономіи, ту же невѣрную походку, неумѣстные порывы рѣчи, ту же хлопотливую незначительность, лихорадочные припадки храбрости, своенравную ворчливость, причудливую злость и даже случайные проблески ума сквозь густое облако глупости, -- словомъ, тѣ же, которые положены въ основу характера Клотена". Это, однакожъ, не объясняетъ еще Клотена, не объясняетъ, по крайней мѣрѣ, его умственнаго механизма, который поразительно похожъ на умственный механизмъ Калибана и Аякса (въ "Троилѣ и Кресидѣ"). Ни одинъ поэтъ не изучалъ такъ глубоко этого механизма, какъ Шекспиръ. Извѣстно, что воображеніе существуетъ уже тамъ, гдѣ нѣтъ еще ума, и продолжаетъ существовать тамъ, гдѣ уже не существуетъ умъ: идіотъ и животное вѣчно подчиняются галюцинаціямъ своего отупѣвшаго мозга. Калибанъ, напр., нѣчто въ родѣ первобытнаго дикаря, питающагося дикими растеніями, реветъ, какъ звѣрь, подъ рукой Просперо, который его подчинилъ себѣ. Онъ постоянно огрызается, зная, что каждая брань будетъ ему оплочена палкой.Это -- волкъ на привязи, вѣчно дрожащій отъ страха и вѣчно бѣшенный; волкъ, который пробуетъ кусаться, когда къ нему приближаются, но который уходитъ покорно въ свою будку, когда увидитъ поднятый кнутъ. Онъ грубо чувственъ, идіотски хохочетъ и чувствуетъ въ себѣ броженіе животныхъ страстей. Онъ хотѣлъ изнасиловать спящую Миранду. Стефано даетъ ему попробовать водки; онъ цѣлуетъ ему ноги и считаетъ его богомъ, спрашивая его, не упалъ-ли онъ съ съ неба? Въ немъ чувствуешь бушующія страсти, которыя готовы вырваться наружу. Стефано поколотилъ своего товарища. "Колоти его хорошенько, говоритъ Калибанъ, -- черезъ нѣкоторое время и я также рѣшусь поколотить его". Онъ умоляетъ Стефано отправиться съ нимъ и убить Просперо и скачетъ отъ радости, уже созерцая въ воображеніи убитаго Просперо: "прошу тебя, мой король, не шуми. Видишь? это входъ въ его пещеру. Ступай тихонько. Соверши это хорошее убійство; ты будешь властелиномъ острова навсегда, а я, твой Калибанъ, -- я тебѣ буду лизать ноги". Аяксъ ближе къ человѣку, но изъ немъ, какъ въ Калибанѣ, Шекспиръ изображается чистый темпераментъ. Тяжесть громаднаго тѣла, масса мускуловъ, густота, если можно такъ выразиться, крови, которая течетъ въ членахъ этого гомерическаго героя, подавляютъ умъ, разнуздывая животныя страсти. Аяксъ раздаетъ удары и глотаетъ мясо -- вотъ его жизнь; если онъ ощущаетъ зависть къ Ахилу, то подобно тому, какъ бы одинъ быкь завидовалъ другому. Его водитъ за носъ Улисъ и онъ не подозрѣваетъ этого: самая грубая лесть привлекаетъ его. Его уговорили принять вызовъ Гектора, -- и вотъ онъ ходитъ, какъ павлинъ, не удостаивая никого отвѣтомъ, не сознавая даже, что онъ говоритъ и что дѣлаетъ. Терситъ кричитъ смѵ: "Здравствуй, Аяксъ!" Онъ отвѣчаетъ: "благодарю, Агамемнонъ!" Онъ занятъ только тѣмъ, что созерцаетъ свою фигуру, гордо обводя вокругъ своими бычачьими глазами. Клотенъ не такъ масивенъ, какъ Аяксъ, но также глупъ, также тщеславенъ, также первобытенъ. Прекрасная Иможена, взбѣшонная его грубостями и его дурацкимъ ухаживаніемъ, говоритъ ему, что вся его персона не стоитъ самаго послѣдняго платья Постума. Онъ задѣтъ за живое и разъ десять повторяетъ слова Иможены, не будучи въ состояніи забыть ихъ. "Его платье? его послѣднее платье? хорошо". Онъ надѣваетъ платье Постума и отправляется въ Мильфордъ, разсчитывая встрѣтить тамъ Постума съ Иможеной. Дорогой онъ разсуждаетъ: "въ этомъ платьѣ хочу я изнасиловать ее; но прежде убью его и въ ея глазахъ: пусть увидитъ она мою храбрость и это будетъ ей мученіемъ за ея высокомѣріе. Когда же будетъ онъ у ногъ моихъ и я, наругавшись порядкомъ надъ его трупомъ, утолю свою страсть, -- что, какъ я сказалъ, исполню ей въ насмѣшку въ томъ же самомъ платьѣ, -- я пинками погоню ее домой".... Возможно ли глубже проникнуть въ душевный механизмъ и прослѣдить всѣ фазисы этого механизма, начиная съ абсолютнаго господства животныхъ инстинктовъ полудикаго звѣря въ образѣ Калибана и кончая полу-человѣкомъ Аяксомъ и грубымъ болваномъ Клотеномъ? У Шекспира эта галерея продолжается и дальше: слѣдующая, непосредственно высшая ступень умственнаго развитія это -- Полоній, старый болтунъ, "старое дитя, не вышедшее еще изъ пеленокъ"; затѣмъ, кормилица въ "Ромео и Джудьетѣ", глупая болтунья съ циническими выходками, безнравственная, но въ тоже время добрая женщина, искренно любящая свою питомицу. Господство воображенія надъ сознаніемъ, -- таковъ общій психическій законъ, положенный въ основу людей этого рода. Изучивъ съ невѣроятною проницательностью, доступною только величайшему изъ геніевъ, Шекспиръ построилъ на этомъ основномъ психическомъ законѣ всѣ свои характеры, начинаясь полудикаго звѣря Калибана и кончая высшими типами человѣчества: Гамлетомъ, Брутомъ, Просперо, Постумомъ. По мѣрѣ того, какъ мы подымаемся по этой лѣстницѣ, воображеніе уменьшается и увеличивается сознаніе, но первое никогда не теряетъ ни своихъ правъ, ни своей силы, какъ бы ни было велико сознаніе, напр., у Брута; бываютъ минуты, когда оно слабѣетъ, тогда воображеніе опять выступаетъ на первый планъ; подъ вліяніемъ сильнаго, внезапнаго афекта отношеніе между этими двумя силами можетъ вдругъ исчезнуть и тогда является полусумасшествіе Гамлета или полное сумасшествіе Лира. Такова въ общихъ чертахъ психологія Шекспира.
Возвращаясь къ Клотену, мы можемъ-только замѣтить, что этотъ милѣйшій принцъ есть резюме низшей стадіи и пополняетъ пробѣлъ.
Этихъ примѣровъ, кажется, достаточно, чтобы подтвердить нашу первоначальную мысль: "Цимбелинъ" занимаетъ особенное мѣсто въ ряду произведеній Шекспира. Поэтъ. приступая къ этой пьесѣ, не имѣлъ въ виду никакихъ новыхъ задачъ: онъ уже изслѣдовалъ цѣлый рядъ страстей, чувствъ, типовъ и характеровъ. Въ его воображеніи не носилось теперь ничего новаго, достойнаго его наблюденія и его кисти, и вотъ на закатѣ своихъ дней, разсматривая весь пройденный путь творчества, онъ какъ бы резюмируетъ его, сосредоточивая въ одномъ фокусѣ всѣ свои наблюденія надъ жизнію и людьми. Это нѣчто въ родѣ поэтическаго завѣщанія, руководствуясь которымъ, охватываешь всю область шекспировскаго творчества.
VII.
Казалось бы, что въ такомъ произведеніи, какъ "Цимбелинъ", не можетъ быть героя, т-е. лица, на которомъ сосредоточивался бы весь интересъ. Но это ошибка: герой или, вѣрнѣе героиня есть. Это Иможена. Резюмируя собою всѣ особенности женской натуры, всѣ разновидности женскаго сердца, она представляетъ кромѣ того еще идеалъ, -- тотъ идеалъ, къ которому стремится сознаніе Шекспира. Въ этомъ отношеніи фигура Иможены чрезвычайно любопытна и дополняетъ картину шекспировскаго творчества.
Доуденъ весьма вѣрно замѣчаетъ, что взглядъ Шекспира на женщинъ можетъ быть выраженъ слѣдующимъ образомъ: натура женщинъ состоитъ обыкновенно изъ меньшаго количества элементовъ, чѣмъ натура мужчины, но зато обыкновенно эти элементы лучше уравниваются, полнѣе развиты, заключаютъ болѣе связи и болѣе плотности, и потому женщины болѣе способны къ быстрому и рѣшительному дѣйствію, чѣмъ мужчины. Вотъ почему Шекспиръ больше интересовался изученіемъ мужчины, чѣмъ изученіемъ женщины. Замѣчательно, напр., что нѣтъ ни одной его пьесы, которая бы называлась женскимъ именемъ (за исключеніемъ "Ромео и Джульеты", "Антонія и Клеопатры", -- но здѣсь все-таки два имени, изъ которыхъ одно мужское). Мужчины Шекспира имѣютъ свою исторію, свое нравственное развитіе или свое нравственное паденіе; его женщины дѣйствуютъ или составляютъ предметъ дѣйствія, но рѣдко развиваются или измѣняются. Мы не находимъ у Шекспира исторіи женской души, какъ это мы видимъ, напр., у Гете, -- за исключеніемъ, можетъ быть, одной Клеопатры. Шекспиръ создаетъ своихъ женщинъ однимъ могучимъ или тонкимъ порывомъ, мужчинъ же онъ изучаетъ. Его остроумныя женщины не представляютъ совокупности всѣхъ разнородныхъ качествъ, подобно Фальстафу; его злыя женщины -- только злы, какъ, напр., Гонерилья и Регана, но онѣ не заключаютъ въ себѣ тѣхъ особенностей, которыя мы видѣли у Яго; его мыслящія женщины блестящи, но между ними нѣтъ ни одной женщины Гамлета. Рюмелинъ утверждаетъ, что объясненія этого обстоятельства онъ искалъ въ томъ, что Шекспиръ, какъ авторъ, не былъ знакомъ съ женщинами утонченнаго образованія и потому принужденъ былъ создавать свои женскія лица. Къ тому же, прибавляетъ онъ, Шекспиръ раздѣлялъ съ Гете, Петраркой, Рафаэлемъ, Дантомъ, Руссо, Жанъ-Полемъ Рихтеромъ мистическое уваженіе къ женскому элементу человѣчества, какъ къ высшему и болѣе божественному. Какъ бы то ни было, но женщины Шекспира почта всегда имѣютъ преимущество передъ мужчинами. Хотя ихъ натура состоитъ изъ меньшаго числа элементовъ, но эти элементы вполнѣ проникнуты женственностью и крѣпко связаны между собою; поэтому его женщины особенно отличаются прямотою чувствъ и цѣлесообразностью въ дѣйствіяхъ. Вся полуорганизованная сила мужчинъ не можетъ сравниться съ этою прямотою и цѣлесообразностью. Порція въ "Венеціанскомъ купцѣ" умѣетъ сейчасъ же употребить въ дѣло всю силу своего ума; въ Еленѣ ("Конецъ всему дѣлу вѣнецъ") мы видимъ полнѣйшую прямоту разсудка и воли съ самыми прочными единствами характера. Волумнія подчиняетъ Коріолана непреклоннымъ упорствомъ своего дѣльнаго нравственнаго побужденія. Макбетъ храбръ и трусливъ, скептикъ и суевѣренъ, честенъ и вѣроломенъ, честолюбивъ и способенъ на услугу. Его въ одно и то же время сдерживаетъ и возбуждаетъ его воображеніе. Но Лэди Макбетъ въ страшной степени послѣдовательна; это, -- въ данную минуту, сильно напряженная воля, въ другую -- сильно напряженное сознаніе; она обладаетъ только тою дѣятельностью воображенія, которая побѣждаетъ практическія затрудненія. Она надорвала свою натуру и это приноситъ ей гибель. Но Макбетъ можетъ еще жить, удаляясь все больше и больше отъ дѣйствительности, погружаясь во мракъ, подвергаясь постепенному угасанію, разрушенію и распаденію своего нравственнаго бытія; ему недоступна внезапная и полная гибель.
Въ этомъ отношеніи Иможена не составляетъ исключенія въ женской галереи Шекспира. Она также, какъ Джульета, Дездемона, Елена, Леди Макбетъ, Джесика, -- натура по преимуществу активная именно потому, что эта натура не такъ разнообразна и богата, какъ натура. напр., ея мужа, Постума. Но эта сущность женской натуры у Иможены доведена до абсолютнаго совершенства; равновѣсіе ея психическихъ элементовъ -- безусловно и этимъ-то лишь обстоятельствомъ объясняется то, что она производитъ на насъ такое чарующее впечатлѣніе. Приведу здѣсь очень удачный анализъ характера Иможены, сдѣланный Гервинусомъ.
"Иможену часто и съ полною справедливостью называли самымъ симпатичнымъ и самымъ безъискуственнымъ женскимъ существомъ, созданнымъ Шекспиромъ. Ея появленіе распространяетъ теплоту и благоуханіе по всей драмѣ. Будучи истиннѣе и проще Порціи и Изабелы, она идеальнѣе ихъ. Въ гармоническомъ сочетаніи она соединяетъ въ себѣ внѣшнюю миловидность съ нравственною красотой и къ обоимъ качествамъ присоединяется въ ней свѣжая непосредственность чувствъ а самая свѣтлая ясность ума. Она вся какъ бы средоточіе той прекрасной женственности, которая была идеаломъ поэта въ послѣдніе годы его жизня. Можно сомнѣваться, было-ли когда изображено въ поэзіи еще второе, такое очаровательное существо и съ такою строгою вѣрностью правдѣ. Замѣтимъ еще, что картина выполнена здѣсь такъ, какъ дозволяетъ только болѣе обширный просторъ повѣствовательной поэзіи. Иможена на ряду съ Гамлетомъ составляетъ наиболѣе обработанный во всѣхъ подробностяхъ характеръ. Черты ея существа почти неисчерпаемы... Когда поэтъ переноситъ насъ въ спальню Иножеаы, то это выходитъ такъ живо, что мы какъ будто чувствомъ своимъ ощущали ея атмосферу. Намъ не только рисуется ея внѣшняя красота, но мы видимъ даже изъ чтенія тѣ привлекательныя движенія, которыя такъ идутъ къ ея лицу; мы знакомимся со всѣми ея дарованіями: какъ прекрасно она поетъ, какъ вкусно стряпаетъ, точно будто служитъ сидѣлкой больной Юнонѣ; такъ красиво одѣваетъ ее ея нарядъ, что онъ служатъ даже предметомъ зависти для царицы боговъ. Но гораздо выше всѣхъ этихъ внѣшнихъ качествъ -- ея внутреннія преимущества. Коренная точка этой натуры, -- постоянно проявляющаяся, -- есть ея духовная свѣжесть и здоровье въ самой незапятнанной чистотѣ чувства; каждое внѣшнее отношеніе отражается не искаженно и неукоснительно въ душѣ Иможены и на каждый внѣшній призывъ отвѣчаетъ она самымъ вѣрнымъ инстинктомъ глубоко вдумчивой и практической натуры. Будучи богата чувствомъ, она никогда не является сентиментальной; будучи богата фантазіей, она не оказывается никогда фантазеркой; будучи полна истинной, мучительно-задушевной любви, она чужда болѣзненной страстности. Она постоянно властвуетъ надъ самыми могущественными движеніями своей душа; самообладаніе стоитъ въ ней рядомъ съ самыми сильными возбужденіями, а вслѣдъ за изліяніями самыхъ стремительныхъ ея чувствованій слѣдуютъ поступки, исполненные такта, даже тамъ, гдѣ ей приходится рѣшаться на отважные шаги. Оставшаяся беззащитною противъ гнѣва своего отца, противъ лицемѣрія своей мачихи, противъ навязчивости Клотена, она выноситъ все это съ тѣмъ душевнымъ спокойствіемъ счастливой женственной натуры, которое умѣетъ держать вдали отъ себя непріязненныя мысли и въ сладостныхъ воспоминаніяхъ забывать о тягостномъ настоящемъ. Люди ее окружающіе, Пизаніо, придворные, громко сожалѣютъ о ея мучительномъ положеніи; сама же она развѣ кое-гдѣ жалуется на это; только тогда, когда ей пришлось бѣгствомъ спасаться отъ Клотена, она замѣтила до чего тягостно было ей это осадное положеніе. Она не злопамятна на огорченія и не слишкомъ трудно переносить печаль; она живетъ, влекомая самымъ завиднымъ инстинктомъ безъ превосходства мужественнаго духа Порціи, безъ застѣнчивости Корделіи, безъ необдуманной неосторожности Дездемоны, безъ сангвиническаго легкомыслія Джульеты. Отъ природы веселая, живого нрава, простодушная, рожденная для счастія, но прошедшая школу страданія, она не имѣетъ въ себѣ нисколько той жгучей страстности, которая могла бы предвѣщать ей трагическій жребій или бѣдствія. Взгляните на все въ концѣ пьесы, когда она, какъ бы стряхнувъ съ себя долгія страданія и тяжелыя разочарованія, быстро предается вновь блаженнѣйшему чувству благосостоянія, какъ скоро она принимаетъ относительно братьевъ тонъ поддразнивающей рѣзкости, какъ ея искрометный взоръ быстро обѣгаетъ присутствующихъ и какъ она съ каждымъ умѣетъ заговорить по иному; взгляните на это и вы почувствуете, что природа изумительно одарила это существо способностью сживаться со всякимъ положеніемъ, выносить всякое испытаніе и каждому воздать должное.
"И вотъ, съ высоты своихъ надеждъ на свиданіе съ Постумомъ, ей суждено быть сверженной въ глубину горя. Ей приходится узнать, что ея супругъ считаетъ ее за невѣрную и приказалъ своему слугѣ умертвить ее. Прочесть это въ слухъ у ней не хватаетъ духу: слово это становится у ней поперегъ горла. Но она не остается, какъ Дездемона передъ Отелло, нѣмою и какъ бы закоренѣлою, она начинаетъ вдумываться въ прежнія клеветы Іахимо и считаетъ ихъ теперь за правду. Думать, что и онъ оклеветалъ ее, она не можетъ; безчеловѣчное приказаніе мужа убить ее она можетъ объяснить лишь тѣмъ, что считаетъ его вѣроломно измѣнившимъ ей. Послушная "даже до смерти", она, какъ овечка, добровольно предается въ жертву закалывающей рукѣ. И когда Пизаніо выказываетъ къ ней состраданіе, -- ея подавленная душа быстро оживаетъ. Въ ея душѣ не отыскивается ничего, чѣмъ бы могъ быть оправданъ ея жестокій супругъ. Даже и теперь не шевелится въ ней склонность къ отмщенію, -- она склонна только къ мысли увидѣться съ нимъ и спасти его, потому что вѣритъ въ возможность его раскаянія. Эта добрая душа чувствуетъ только состраданіе къ своему преслѣдователю, обиженная -- сожалѣетъ объ обидчикѣ. Она вспоминаетъ, что измѣнникамъ въ этихъ случаяхъ бываетъ хуже, нежели пострадавшимъ отъ измѣны, что его одолѣетъ раскаяніе, когда онъ насытится своею новою обольстительницею; что за тѣмъ его станетъ мучить воспоминаніе о ней, которая рада него отказала столькимъ царственнымъ женихамъ, а что тогда онъ, наконецъ, признаетъ, что все это съ ея стороны не было какимъ нибудь привычнымъ и обыкновеннымъ дѣломъ, что это составляетъ рѣдкую въ ней черту. И читатель почувствуетъ здѣсь, съ какими, изумительнымъ изворотливымъ искуствомъ поэтъ при данныхъ обстоятельствахъ и душевныхъ состояніяхъ облекаетъ ее въ одежду восхитительнѣйшей добродѣтели. Читатель почувствуетъ это въ ту минуту, когда Иможена въ ревности ведетъ мысленную тяжбу съ своимъ малымъ грѣшникомъ, -- отъ ея самовосхваленія вѣетъ драгоцѣннѣйшимъ благоуханіемъ, потому что въ ея самовосхваленіи высказывается уязвленное чувство собственнаго достоинства".