Подвинемся еще на одинъ шагъ впередъ. Отъ "вѣроятности" де-Садъ переходить уже къ "полной достовѣрности", ссылаясь на Петрарку, который говоритъ, что его Лаура была похоронена въ церкви Frères Mineurs и находя, что жена Уго де-Сада завѣщала похоронитъ себя "in Ecclesia Fratrum Minorum Civitatis Avemonis". Конечно, его сближеніе довольно убѣдительно, но отъ достовѣрности еще далеко. Во время чумы, двѣ женщины умираютъ въ одинъ и тотъ же день, похоронены въ одной и той же церкви (въ которой хоронили ежедневно множество людей),-- слѣдуетъ-ли изъ этого что обѣ онѣ -- одна и та-же женщина? Мы думаемъ, что къ такому заключенію де-Садъ пришелъ подъ вліяніемъ другого факта, и которомъ намъ приходится сказать теперь нѣсколько словъ.

Въ 1533 году въ одной капеллѣ французской церкви въ Авиньонѣ былъ открытъ прахъ Лауры: въ гробу нашелся итальянскій сонетъ, изъ котораго оказалось, что она имѣла имя Лауры. Кто открылъ этотъ прахъ? Нѣкто Морисъ де-Севъ; это мы узнали изъ писемъ одного антикварія Турка, изъ письма, адресованнаго къ тому-же самому Севу. Эти обстоятельство уже и само по себѣ довольно подозрительно: зачѣмъ Туркъ разсказываетъ подробно Севу фактъ, открытый этимъ самымъ Севомъ, и слѣдовательно лучше ему извѣстный, чѣмъ Турну? Изъ этого письма мы узнаемъ, это Севъ по просьбѣ нѣкоего Капелла искалъ свѣдѣній о Лаурѣ и что ничего не найдя, онъ сталъ изслѣдовать могилы. Мы не знаемъ, что понимаетъ Турнъ подъ словомъ "наслѣдовать" (frugare) всѣ могилы; но во всякомъ случаѣ едва ли это означаетъ, что Севъ открывалъ всѣ могилы авиньонскихъ церквей: этого предположитъ невозможно; слѣдовательно онъ искалъ надписи, гербы, имена. И вотъ, изслѣдуя тактъ образомъ могилы. онъ нагнулся на одну безъ всякой надписи и ее-то именно, съ позволенія викарія, открылъ. Въ гробу онъ нашелъ прахъ и кости, а около черепа онъ увидѣлъ свинцовый ящикъ; открывши его, онъ увидалъ свернутый пергаментъ, и бромовую медаль съ изображеніемъ женщины, открывающей платье на своей груди, гдѣ оказалось четыре буквы: M. L. M. I; эту подпись Севъ объяснилъ слѣдующимъ образомъ: "Madonna Laura mortf Iace". На пергаментѣ былъ написанъ итальянскій сонетъ, приписанный Севомъ Петраркѣ. Но сонетъ плохъ и бездаренъ. Петраркъ не могъ писать фразы въ родѣ слѣдующихъ: "quei felici ossa, lа beltà scossa, la penna cheguise coll'in chiostro e colla ragione". Всѣ изслѣдователи признали этотъ сонетъ подложнымъ. Онъ и не въ манерѣ, и не не стилѣ Петрарка. Къ тому же въ 1348 голу, въ эпоху смерти Лауры, Петрарка находился въ Веронѣ и возвратился въ Авиньонъ спустя только три года. Какимъ же образомъ онъ могъ бы рѣшиться по пріѣздѣ открыть гробъ Лауры и положить туда свой сонетъ, онъ, который такъ старательно скрывалъ отъ всѣхъ имя Лауры? Допуская эту невозможность, де-Садъ говоритъ, что вѣроятно сонетъ быть написанъ однимъ изъ друзей Петрарки и имъ же положенъ въ гробъ. Но и съ этимъ трудно согласиться. Еще нѣсколько лѣтъ тому назадъ, какъ мы видѣли, никто изъ друзей Петрарки не зналъ даже о существованіи Лауры и вдругъ, находится пріятель, который не только знаетъ о существованіи Лауры, но знаетъ и ея имя; мало того: пишетъ отъ имени Петрарки сонетъ, кладетъ его въ гробъ, рискуя такимъ образомъ обезчестить ту, которую такъ боготворилъ Петрарка. Кромѣ того, Лаура умерла, какъ извѣстно, шестого апрѣля и въ тотъ же день была похоронена. Какимъ образомъ могло случиться, что въ такой короткій промежутокъ времени былъ, не только написанъ сонетъ, но сдѣлана медаль съ изображеніемъ Лауры? Или, можетъ быть, непрошеный другъ открылъ гробъ нѣсколько дней спустя и положилъ туда сонетъ и медаль? Но вѣдь была чума, а въ это время раскрывать могилы не особенно пріятно. Во всякомъ случаѣ, съ какой-бы стороны мы ни разсматривали эту исторію, она кажется несостоятельною и выдуманною. Но въ такомъ случаѣ, что же остается отъ предполагаемаго торжества Лауры Петрарки съ Лаурою де-Садъ.

Профессоръ палермскаго университета Цеидрини замѣчаетъ ("Petrarca e Laura" Milano. 1876), что для поэта не могло быть безразличнымъ то, что Лаура была замужемъ; что это обстоятельство по необходимости должно было болѣзненно отразиться во всѣхъ его сонетахъ; господствующимъ мотивомъ всей его поэзіи должна была быть, какъ и у Вертера, слѣдующая мысль: "она принадлежитъ другому, она не можетъ принадлежать мнѣ." Но такое заключеніе совершенно не вѣрно. Петрарка во многомъ носить самъ на себѣ слѣды школы трубадуровъ.. Но для кого изъ трубадуровъ мужъ былъ препятствіемъ? какой трубадуръ заботился о мужѣ? Вспомнимъ только, что въ собраніяхъ трубадуровъ считалось закономъ, что любовь между супругами не можетъ существовать; на женщину перестали смотрѣть, какъ на тѣлесное существо, надобное мужчинѣ; она превращается въ божество; мужчина долженъ считать себя черезъ мѣру вознагражденнымъ, когда получить право обожать и служить этому божеству. Петрарка, смотря на любовь, какъ смотрятъ трубадуры, могъ ли не говорить о томъ, что его дама принадлежитъ другому? Что Вертеръ страдаетъ это понятно; но вѣдь Гете отдѣленъ отъ Петрарки нѣсколькими вѣками. Вотъ почему между прочимъ профессоръ Цендрини напрасно удивляется тому, что Петрарка нисколько не заботится объ одиннадцати дѣтяхъ Лауры. Кто изъ трубадуровъ заботится о дѣтяхъ своей дамы? Цендрини и поэтому случаю ссылается на Вертера и указываетъ на Аспазію Леопарди, который страстно цѣловалъ ея дѣтей. Но еще разъ: что можетъ быть общаго между поэзіей Петрарки и поэзіей Гете и Леопарди?

Далѣе этого мы и не пойдетъ въ нашемъ изслѣдованіи и тожествѣ Лауры де-Садъ съ Лаурою нашего поэта и въ концѣ концевъ, какое намъ дѣло до того, была ли его Лаура замужемъ или нѣтъ? Умаляется ли отъ этого лирическая поэзія Петрарки? Ни въ какомъ случаѣ; для насъ достаточно знать, что Лаура въ извѣстной степени женщина, дѣйствительно существовавшая. Оставимъ поэтому прекрасную авиньонку въ томъ туманѣ, которымъ окружилъ ее поэтъ, и посмотримъ, какого рода были любовь Петрарки. Предметъ въ высшей степей и интересный потому между прочимъ, что и самъ Петрарка былъ человѣкъ замѣчательный и геніальный.

Вл. Чуйко.

"Живописное Обозрѣніе", No 1, 1887